Добро пожаловать на форум "GROZNY SITY"!!! Войдите или зарегистрируйтесь!
У нас есть много из того, что вам понравится! Мы будем вам рады!


Вы не подключены. Войдите или зарегистрируйтесь

На страницу : Предыдущий  1, 2, 3

Предыдущая тема Следующая тема Перейти вниз  Сообщение [Страница 3 из 3]

51 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 2:57 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
42. РАНЕНЫЙ ЛЕВ


Мы сейчас опишем сцену, отголосок которой так напугал Розу и Бланш. Придя к себе в комнату в состоянии страшного отчаяния, маршал начал быстро ходить из угла в угол. Его красивое, мужественное лицо пылало гневом, глаза блестели от возмущения, а на широком лбу, обрамленном коротко остриженными седеющими волосами, так сильно напряглись жилы, что можно было видеть, как они бьются, и казалось, что они готовы лопнуть. Время от времени густые черные усы подергивались судорожной гримасой, похожей на до конвульсивное движение, которое искажает львиную морду в минуту ярости. И как раненый лев, преследуемый и мучимый бесчисленными уколами, порывисто мечется по клетке, так маршал Симон, задыхаясь от гнева, прыжками метался по комнате. Казалось, он то изнемогал под тяжестью гнева, то яростно вызывал на бой невидимого врага, бормоча сквозь зубы непонятные угрозы и становясь в эту минуту воплощением человека войны и битвы во всем мужестве и бесстрашии. Но вот он остановился, раздраженно топнул ногой и, подойдя к камину, так сильно позвонил, что шнурок сонетки остался у него в руках. На порывистый звонок прибежал слуга.
- Вы не сказали, вероятно, Дагоберу, что я хочу его видеть? воскликнул маршал.
- Я исполнил приказание вашей милости, но господин Дагобер провожал в это время сына и...
- Хорошо... идите... - резко и повелительно оборвал его маршал.
Слуга вышел, а маршал продолжал ходить по комнате, яростно комкая в левой руке какое-то письмо. Это письмо невинно подал ему Угрюм, который, когда маршал вошел, подбежал к нему, чтобы сделать приятное.
Наконец дверь отворилась, и появился Дагобер.
- Я вынужден, однако, довольно долго дожидаться вас, - сердито заметил маршал.
Дагобер, более огорченный, чем изумленный, таким обращением, которое он благоразумно приписал возбужденному состоянию хозяина, кротко ответил:
- Извините, генерал, я провожал сына и...
- Не угодно ли прочитать? - резко прервал его маршал и сунул ему письмо.
Пока Дагобер читал, маршал, откинув ногой попавшийся ему на дороге стул, продолжал с накипающим гневом:
- Значит, у меня, в моем доме, есть негодяи, подкупленные врагами, преследующими меня, не давая передышки... Прочитали, месье?
- Новая подлость... прибавленная к остальным! - холодно отвечал Дагобер, бросая письмо в камин.
- Это письмо - ужасная низость... но в нем говорят правду! - сказал маршал.
Дагобер взглянул на него, ничего не понимая. Маршал продолжал:
- И знаете вы, кто подал мне гнусное письмо? Право, можно подумать, что в это дело вмешивается сам черт! Ваша собака!
- Угрюм? - спросил Дагобер, остолбенев от изумления.
- Ну да! - с горечью отвечал маршал. - Верно, это милая шутка вашего изобретения?
- Мне не до шуток, генерал, - с грустью отвечал Дагобер. - Я и понять не могу, как это случилось... Разве только собака нашла письмо в доме, и так как она привыкла носить поноску, то вот и...
- Но кто же мог доставить это письмо в дом? Значит, я окружен изменниками? Значит, вы ни за чем не смотрите, вы, которому я полностью доверяю...
- Генерал, выслушайте меня...
Но маршал, ничего не слушая, продолжал кричать:
- Черт знает что такое! Неужели, проведя двадцать пять лет жизни на войне, сражаясь с армиями, борясь с невзгодами изгнания и ссылки, я устоял против всех ударов для того, чтобы пасть под булавочными уколами?.. Как? Даже у себя дома меня будут безнаказанно мучить, преследовать, пытать каждую секунду - и все из-за низкой ненависти, причины которой я не знаю? Но когда я говорю, что не знаю, я ошибаюсь. За всем этим стоит, я уверен, изменник д'Эгриньи... У меня нет другого врага... это все он... этот человек... Довольно! Пора с ним покончить... я устал... я выбился из сил...
- Но, генерал, ведь он священник...
- А что мне за дело, что он священник! Я заставлю этого предателя вспомнить, что он был солдатом...
- Но, генерал...
- Говорю вам, что я должен, наконец, наказать кого-нибудь, - с яростью воскликнул маршал. - Я должен, наконец, все эти мерзости и низости свести к одному живому лицу, которое мне за ник и ответит! Ведь моя жизнь сделалась адом... меня опутали со всех сторон... вы это знаете... И никто не старается избавить меня от гневных вспышек, которые меня сжигают на медленном огне! И мне не на кого рассчитывать!..
- Генерал, я не могу этого так оставить, - сказал Дагобер спокойным и твердым голосом.
- Что такое?
- Генерал, я не могу допустить, чтобы вы говорили, что вам не на кого рассчитывать... Кончится тем, что вы этому и в самом деле поверите! И вам будет еще тяжелее, чем тому, кто не сомневается в своей преданности и готов броситься за вас в огонь... Вы знаете, что я имею право так сказать о себе...
Эти простые слова, сказанные прочувствованным тоном, привели маршала в чувство, потому что его великодушная и честная натура, на время ожесточенная гневом и неприятностями, быстро обрела врожденную справедливость...
Обращаясь к Дагоберу, маршал сказал все еще взволнованным голосом, но уже спокойнее:
- Ты прав... Я не могу сомневаться в тебе... я вспылил... подлое письмо вывело меня из себя... Право, можно с ума сойти... Я стал и несправедлив, и груб, и неблагодарен... и к тому же неблагодарен по отношению к кому... к тебе!
- Не будем больше говорить обо мне, генерал. Ругайте меня сколько хотите, только верьте мне. Но что с вами произошло?
Лицо маршала снова омрачилось, и он проговорил быстро и отрывисто:
- Со мной произошло то, что меня презирают и мною пренебрегают!
- Вас?.. Вами?
- Да... мной, - с горечью отвечал маршал. - Впрочем, зачем скрывать от тебя новую рану! Я усомнился в тебе и должен тебя вознаградить. Узнай же все: с некоторого времени я замечаю, что мои старые товарищи по оружию постепенно отходят от меня...
- А... так вот на что намекают в этом письме!
- Да, именно на это... и, к несчастью, это вполне справедливый намек... - со вздохом и возмущением отвечал маршал.
- Но это невозможно: генерал, вас так любят, так уважают...
- Все это слова, а я тебе представляю факты. Наступает молчание, когда я куда-нибудь вхожу. Вместо товарищеской приязни мне оказывают церемонно-вежливый прием, - словом, я всюду подмечаю те почти неуловимые мелочи и тысячи оттенков, которые ранят сердце, но не дают возможности к чему-нибудь придраться!
- Я не могу не верить вашим словам, - сказал пораженный Дагобер, - но решительно теряюсь...
- Это невыносимо. Я решил сегодня добиться истины. Сегодня утром я пошел к генералу д'Авренкуру; мы были вместе полковниками императорской гвардии. Это олицетворенная честность и благородство. Я пришел к нему с открытым сердцем. "Я замечаю, - сказал я, - что со мной все стали очень холодны. Несомненно, кто-то распространяет на мой счет какую-нибудь клевету; скажите мне все; зная, за что на меня нападают, я смогу честно и открыто защищаться".
- Ну и что же, генерал?
- Д'Авренкур остался вежлив и бесстрастен. Он холодно отвечал мне: "Мне неизвестна клевета в ваш адрес, маршал". - "Не в маршале дело, мой милый д'Авренкур: мы старые солдаты, старые друзья. Быть может, я слишком придирчив в вопросах чести, но мне кажется, что и вы и мои другие друзья стали ко мне относиться менее сердечно, чем прежде. Отрицать это нельзя... я это вижу, знаю и чувствую". Тогда д'Авренкур ответил мне все с той же холодностью: "Я не замечал, чтобы к вам относились не с должным вниманием". - "Да разве в этом дело! - сказал я, крепко сжимая его руку, слабо отвечавшую на это дружеское пожатие, - я говорю о прежней дружбе, о сердечности, о доверии, с каким меня встречали прежде, а теперь ко мне относятся почти как к чужому. За что же это? Отчего такая перемена?" По-прежнему сдержанный и холодный, д'Авренкур ответил: "Это вещь такая щекотливая, маршал, что я не могу ничего вам сказать по этому поводу!" У меня сердце забилось от гнева и обиды. Но что я мог сделать? Было бы безумием вызвать д'Авренкура на дуэль. Конечно, из чувства собственного достоинства я должен был положить конец этому разговору, только подтвердившему мои сомнения. Итак, - продолжал маршал, становясь все более и более возбужденным, - я лишаюсь уважения, на которое имею полное право, подвергаюсь презрению и даже не знаю причины - за что все это? Что может быть отвратительнее? Если бы привели хоть один факт, назвали хоть какой-то слух, я мог бы защищаться, отомстить наконец. Но ничего... ничего... ни слова... одна вежливая холодность, более оскорбительная, чем прямая обида... Нет... решительно... это уже слишком... а тут еще другие заботы! Какую я веду жизнь после смерти отца? Нахожу ли я покой или счастье хоть у себя в доме? Нет. Я возвращаюсь сюда, чтобы читать мерзкие письма! Дочери становятся все более и более равнодушными ко мне. Ну да, - прибавил он, видя изумление Дагобера. - А между тем я их так сильно люблю!
- Ваши дочери равнодушны к вам? - переспросил пораженный солдат. - Вы их упрекаете в равнодушии?
- Да Господи, не упрекаю нисколько; они меня не могли еще узнать!
- Они не могли вас узнать? - волнуясь, с обидой начал Дагобер. - А про кого же им беспрестанно рассказывала их мать? А разве в беседах со мной вы не были для них всегда третьим участником разговора? Кого же мы учили их любить? Кого же, кроме вас?
- Вы их защищаете... и это справедливо... они вас любят больше, чем меня! - с возрастающей горечью заметил маршал.
Дагобера это так глубоко огорчило, что он только молча взглянул на маршала.
- Ну да! - с болезненным возбуждением продолжал тот. - Ну да... это и низко и неблагодарно, но делать нечего! Сколько раз я тайно завидовал сердечному доверию, с каким мои дочери относятся к вам, между тем как со мной, своим отцом, они вечно пугливы. Если на их печальных лицах промелькнет когда-нибудь улыбка, то только когда они видят вас. А для меня - лишь холодность, почтительность и стеснительность... меня это убивает! Если бы я был уверен в их любви, я ничего бы не боялся, я все преодолел бы...
Затем, увидав, что Дагобер бросился к дверям комнаты Розы и Бланш, маршал закричал:
- Куда ты?
- За вашими дочерьми, генерал.
- Зачем?
- Чтобы поставить их здесь перед вами и сказать: "Ваш отец думает, что вы его не любите..." - только это и сказать... тогда вы увидите...
- Дагобер! Я запрещаю вам это!
- Тут дело не в Дагобере... Вы не имеете права быть так несправедливы к бедным малюткам...
И солдат снова направился к дверям.
- Дагобер! Я вам приказываю остаться здесь.
- Послушайте, генерал, - резко заговорил отставной конногренадер. - Я, конечно, солдат, ваш - подчиненный, ваш слуга наконец, но когда речь идет о защите ваших дочерей, тут нет ни чинов, ни отличий... Все следует выяснить... Я считаю самым лучшим, когда хорошие люди объясняются лицом к лицу... иного способа я не признаю.
Если бы маршал не удержал его за руку, Дагобер был бы уже в комнате сирот.
- Ни с места! - так повелительно крикнул маршал, что привычка к дисциплине заставила солдата опустить голову и замереть на месте.
- Что вы хотели сделать? - начал маршал. - Добиться от моих дочерей признания в чувстве, которого они не испытывают? Зачем? Это не их вина... а моя, конечно...
- Ах, генерал! - с отчаянием сказал солдат. - Я теперь даже не чувствую гнева... когда слышу, что вы так говорите о своих дочерях... Мне только страшно больно... сердце разрывается...
Маршал, тронутый волнением Дагобера, продолжал уже гораздо мягче:
- Ну ладно... хорошо... положим, я не прав... но позвольте... ответьте мне... я говорю теперь без горечи... без ревности... Разве мои дочери не доверчивее, не непринужденнее с вами, чем со мной?
- Да, черт возьми, - воскликнул Дагобер, - с Угрюмом они еще непринужденнее, чем со мной, коли на то пошло! Ведь вы им отец... а как ни добр отец, он все-таки внушает почтение... Они со мной держатся свободно? Да, черт возьми, разве они могут быть ко мне почтительны, коли я нянчил их с колыбели, несмотря на мои усы и шесть футов росту... Кроме того... надо сказать правду: вы все это время, еще до смерти вашего отца, были все чем-то опечалены... озабочены... девочки это заметили, и то, что вы принимаете за холодность, - просто тревога за вас! Нет, генерал, вы несправедливы... вы жалуетесь на то, что они вас любят слишком!
- Я жалуюсь на то, от чего страдаю... - сказал маршал. - Мне одному известны мои страдания...
- И, верно, они очень сильны, - заметил солдат, заходя дальше, чем хотел, благодаря привязанности к сиротам, - потому что это слишком больно отзывается на тех, кто вас любит!
- Новые упреки?
- Ну да, упреки!.. - воскликнул Дагобер. - Жаловаться могли бы скорее ваши дети на то, что вы так холодны с ними и так плохо их знаете...
- Довольно! - сказал маршал, насилу сдерживаясь. - Уж это слишком!
- Конечно, довольно! - все с большим волнением говорил Дагобер. - В самом деле, зачем защищать бедных девочек, которые умеют только любить и быть покорными? К чему защищать их от несчастного ослепления отца?
Маршал не удержался от нетерпеливого и гневного движения и продолжал с принужденным спокойствием:
- Мне приходится постоянно иметь в виду все, что вы для меня сделали... чтобы прощать все, что вы себе позволяете...
- Но отчего вы не хотите, чтобы я привел сюда ваших дочерей?
- Да разве вы не видите, что эта сцена меня убивает? - воскликнул с раздражением маршал. - Разве вы не понимаете, что я не хочу, чтобы дети были свидетелями того, что я переживаю! Горе отца имеет свое достоинство, и вы должны были бы понимать его и уважать!
- Уважать? Нет... потешу что причина его - несправедливость...
- Довольно... довольно...
- И мало того, что вы себя мучите, - продолжал Дагобер, - знайте, что вы уморите с горя и ваших детей, слышите?.. Не для того я их вез из Сибири...
- Упреки!
- Да! Уж коли хотите знать, вы неблагодарны и по отношению ко мне, потому что делаете ваших дочерей несчастными...
- Вон отсюда! - с таким гневом закричал маршал, что Дагобер опомнился и, сожалея, что так далеко зашел, начал было:
- Генерал, я виноват... был дерзок... простите меня... но...
- Хорошо... я вас прощаю, но прошу оставить меня одного...
- Генерал... позвольте одно слово...
- Я прошу вас меня оставить... прошу как услуги... довольно вам этого? - говорил маршал, стараясь сдерживаться.
Страшная бледность покрывала теперь лицо генерала, так недавно пылавшее от гнева. Этот симптом показался Дагоберу настолько опасным, что он снова начал просить:
- Генерал... умоляю вас... позвольте мне хоть минуту...
- Значит, уйти должен я, если вы не уходите? - сказал маршал, направляясь к двери.
Эти слова были произнесены таким тоном, что Дагобер не осмелился больше настаивать и с жестом огорчения и отчаяния медленно вышел из комнаты.
Спустя несколько минут маршал, после мрачного молчания и долгого болезненного колебания, во время которого он несколько раз подходил к двери в комнату дочерей, наконец пересилил себя и, отерев платком холодный пот, выступивший у него на лбу, быстрыми шагами направился к ним, стараясь скрыть свое волнение.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

52 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 2:58 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
43. ИСПЫТАНИЕ


Дагобер был совершенно прав, защищая своих детей, как он отечески называл Розу и Бланш, а между тем подозрения маршала относительно холодности его дочерей, к несчастью, объяснялись внешними проявлениями. Как маршал и говорил отцу, он не мог объяснить себе то грустное, боязливое смущение, которое овладевало девушками, когда они были с ним, и напрасно искал причину этого в их равнодушии. Иногда ему казалось, что он не мог достаточно хорошо скрыть горе об их умершей матери и этим, так сказать, внушил им мысль, что они не могут утешить его. То ему казалось, что он недостаточно был нежен с ними и оттолкнул их солдатской грубостью. То он с горечью уверял себя, что из-за долгой разлуки с ними он казался им чужим. Словом, целый ряд самых малообоснованных предположений завладевал его умом, а как только семена сомнения, недоверия, боязни брошены, то, рано или поздно, с роковым упорством они дадут ростки. Тем не менее, хотя маршал страдал от холодности дочерей, его привязанность к ним была настолько велика, что горе от возможной разлуки с ними вызывало в нем те колебания, которые отравляли ему жизнь; это была мучительная борьба между отцовской любовью и долгом, который он почитал священным.
Что касается клеветы, искусно распускаемой среди старых товарищей маршала и влиявшей на их отношения к нему, то ее распространяли друзья княгини де Сент-Дезье. Позже мы объясним смысл и цель этих отвратительных слухов, которые вместе с другими ранами, наносимыми сердцу маршала, доводили его до крайнего предела отчаяния.
Обуреваемый гневом и возбуждением, в какое его приводили эти беспрестанные _булавочные уколы_, как он их называл, маршал грубо обошелся с Дагобером, неосторожные слова которого его задели. Но после ухода солдата убежденная защита Дагобером Розы и Бланш пришла на ум маршалу среди раздумий, и он начал сомневаться в верности своих предположений. Тогда он решился на испытание, и, если бы оно подтвердило сомнения в любви дочерей, он готов был выполнить страшный замысел. Он направился в комнату дочерей.
Так как шум его разговора с Дагобером смутно долетал до девушек, несмотря на то что они спрятались у себя в спальной комнате, то, конечно, их бледные лица были очень встревожены при появлении отца. Девочки почтительно встали, когда маршал вошел, но тесно жались друг к другу и испуганно трепетали.
А между тем на лице отца не видно было ни гнева, ни строгости: его черты выражали глубокую горесть, которая, казалось, говорила:
"Дети мои... я страдаю... я пришел к вам, чтобы вы меня успокоили... любите меня... или я умру!"
Это так ясно _запечатлелось_ на лице маршала, что если бы девушки послушались первого душевного движения, то они бросились бы к нему в объятия... Но им припомнились слова письма, что всякое выражение нежности с их стороны тяжело для отца, они обменялись взглядом, но остались на месте.
По роковой случайности и маршал в эту минуту сгорал от желания открыть объятия детям. Он смотрел на них с обожанием и сделал легкое движение как бы для того, чтобы позвать их, не осмеливаясь на большее из страха оказаться непонятым. Девочки, повинуясь пагубным анонимным внушениям, остались молчаливы, неподвижны и испуганны, а отец принял это за выражение полного равнодушия.
При виде внешнего безразличия маршалу показалось, что сердце его замирает; больше он не мог сомневаться: дочери не понимали ни страшного горя, ни его безнадежной любви.
"По-прежнему холодны! - подумал он. - Я не ошибался".
Стараясь, однако, скрыть то, что он испытывал, он сказал почти спокойно, приближаясь к ним:
- Здравствуйте, девочки...
- Добрый день, батюшка! - отвечала менее робкая Роза.
- Я вчера не смог с вами увидеться... - взволнованным голосом продолжал он. - Я был очень занят... речь шла о службе... об очень важном вопросе... Вы не сердитесь... что я не повидал вас?..
Стараясь улыбнуться, он, конечно, умолчал, что приходил взглянуть на них ночью, чтобы успокоиться после тяжелой вспышки горя.
- Не правда ли, вы мне прощаете... что я так забыл вас?
- Да, батюшка! - отвечала Бланш, опуская глаза.
- А если бы я принужден был уехать на время, - медленно проговорил отец, - вы бы меня извинили?.. Вы бы скоро утешились? Не правда ли?
- Нам было бы очень грустно, если бы наше присутствие вас в чем-нибудь стесняло... - сказала Роза, вспомнив наставления письма.
В этом ответе, робком и смущенном, маршал заподозрил наивное равнодушие. Он больше не мог сомневаться в отсутствии привязанности дочерей.
"Все кончено, - думал несчастный отец, не сводя глаз со своих детей, ничто не отозвалось в их сердце... Уеду я... или останусь - им все равно!.. Нет, я ничего для них не значу, потому что в эту торжественную минуту, когда они видят меня, быть может, в последний раз... дочерний инстинкт не подсказывает им, что их любовь могла бы меня спасти".
Под влиянием тягостной мысли маршал с такой тоской, с такой любовью взглянул на девушек, что Роза и Бланш, взволнованные, испуганные, невольно уступили неожиданному порыву и бросились на шею отцу, покрывая его лицо поцелуями и слезами. Маршал не сказал ничего; девушки тоже не промолвили ни слова, но все трое разом поняли друг друга... Точно электрическая искра внезапно пробежала по их сердцам и соединила их.
И страх, и сомнения, и коварные советы - все было забыто в этом непреодолимом порыве, бросившем дочерей в объятия отца. В роковую минуту, когда неизъяснимое недоверие должно было разлучить их навеки, внезапный порыв придал им веру друг в друга.
Маршал все понял; но у него не хватало слов выразить свою радость... Растроганный, растерянный, он целовал волосы, лоб и руки девочек, вздыхая, плача и смеясь в одно и то же время; казалось, он сошел с ума от ликования, обезумел, опьянел от счастья. Наконец он воскликнул:
- Вот они опять мои... я нашел их... да нет... я их и не терял... Они меня всегда любили... О теперь я не сомневаюсь... Они меня любили... они только боялись... не смели мне открыться... я внушал им страх... А я-то думал... но я сам во всем виноват... Ах, как это приятно... как придает силы... мужества... какие надежды возбуждает... Ну, теперь, ха-ха-ха! плакал он и смеялся, одновременно целуя и обнимая дочерей, - пусть все меня мучают... презирают... Я вызываю всех на бой... Ну, милые мои голубые глаза, поглядите на меня... прямо в лицо... ведь вы меня возвращаете к жизни!
- Папа! Так вы нас, значит, любите, как и мы любим вас? - с очаровательной наивностью воскликнула Роза.
- И мы можем часто-часто, всякий день вас обнимать, ласкать и радоваться, что вы с нами?
- И, значит, нам можно будет отдать вам всю любовь и нежность, которые мы сберегали в глубине сердца и которые - увы! - к нашему горю, мы не могли вам выказать?
- И можно высказать вслух то, что мы произносим только шепотом?
- Можно... можно, мои дорогие, - говорил маршал, задыхаясь от радости. - Да кто же вам раньше мешал, дети?.. Ну, не нужно... не отвечайте... забудем прошлое... Я все понимаю: мои заботы... вы их объясняли не так... и это вас огорчало... А я, видя вашу печаль... объяснял ее по-своему... потому что... Да нет... я совсем говорить не могу... я могу только смотреть на вас... У меня голова кругом пошла... это все от счастья...
- Да, папочка, смотрите на нас... вот так, в самые глаза... в самую глубину сердца, - с восторгом говорила Роза.
- И вы прочтете там, как мы счастливы и как любим вас! - прибавила Бланш.
- "Вы"... "вы", это что значит? Я говорю "вы" оттого, что вас двое... вы же должны мне говорить "ты"...
- Папа, дай руку! - сказала Бланш, прикладывая руку отца к своему сердцу.
- Папа, дай руку! - сказала Роза, завладевая другой рукой отца.
- Веришь ли ты теперь нашей любви, нашему счастью? - спрашивали сестры.
Трудно передать выражение нежной гордости и детской любви, сиявших на прелестных лицах близнецов, в то время как отец, приложив свои руки к девственным сердцам, с восторгом чувствовал их радостное, быстрое биение.
- Да! Только радость и нежная любовь могут заставить сердце так биться! - воскликнул маршал.
Глухой, подавленный вздох заставил обе темнокудрые головы и седую разом обернуться к двери. Они увидели высокую фигуру Дагобера и черную морду Угрюма, поводившую носом у колен своего хозяина.
Солдат, вытирая усы и глаза клетчатым синим платком, не двигался, точно статуя бога Терма. Справившись с волнением, он покачал головой и хриплым от слез голосом сказал маршалу:
- Что?! Ведь я вам говорил!
- Молчи уж! - сказал маршал, многозначительно кивнув головой. - Ты был лучшим отцом для них, чем я... Иди, целуй их... я больше не ревную!
И маршал протянул руку Дагоберу, которую тот дружески пожал, между тем как девушки бросились на шею солдату, а Угрюм, желая принять участие в семейном празднике, встал на задние лапы и положил передние на плечи хозяина.
Наступила минута глубокого молчания. Состояние небесного покоя и радости, наполнявшее сердца всех участников этой сцены, было прервано отрывистым лаем Угрюма, который из двуногого снова стал четвероногим. Счастливая группа разъединилась: все оглянулись и увидали глупую рожу Жокриса. У него было еще более бессмысленное и самодовольное выражение, чем обычно; он неподвижно стоял в дверях, вытаращив глаза, держа в руках вечную корзину с дровами, а под мышкой метелку для смахивания пыли.
Ничто так не располагает к веселью, как счастье. Несмотря на то что появление Жокриса было некстати, Роза и Бланш разразились очаровательным, звонким смехом при виде забавной фигуры. А если Жокрис мог вызвать смех у дочерей маршала, так давно не смеявшихся, то он заслуживал снисхождения, и маршал ласково ему сказал:
- Ну... чего тебе надо?
- Господин герцог, это не я!.. - отвечал Жокрис, прикладывая руку к сердцу, точно он произносил клятву.
При этом метелка упала на ковер.
Смех молодых девушек усилился.
- Как это не ты? - спросил маршал.
- Сюда, Угрюм! - крикнул Дагобер, потому что почтенная собака инстинктивно ненавидела дурака и приблизилась к нему рыча.
- Нет, ваша светлость, это не я... - продолжал Жокрис. - Это лакей мне сказал, чтобы я сказал господину Дагоберу, как понесу дрова, чтобы он сказал господину герцогу, как я понесу дрова в корзине, что его просит господин Робер.
При этой новой глупости Жокриса молодые девушки захохотали еще сильнее.
Имя Робера заставило маршала вздрогнуть. Это был подосланный Роденом эмиссар, подбивавший его на опасную попытку похищения Наполеона II.
Помолчав несколько минут, маршал сказал Жокрису:
- Попроси господина Робера подождать меня внизу, в кабинете.
- Хорошо, господин герцог! - кланяясь до земли, отвечал Жокрис.
Дурак вышел, а маршал весело сказал дочерям:
- Вы понимаете, что в такую минуту я не расстанусь со своими деточками даже ради господина Робера!
- И отлично, папочка! - весело воскликнула Бланш. - Мне очень не нравится этот господин Робер.
- Есть у вас письменные принадлежности? - спросил маршал.
- Есть, папа... вот все здесь на столе, - отвечала поспешно Роза, указывая на небольшой письменный стол, к которому маршал быстро направился.
Из деликатности девочки остались у камина и нежно обнялись, как бы делясь между собой неожиданным счастьем, посетившим их в этот день.
Маршал сел за письменный стол и знаком подозвал к себе Дагобера. Продолжая очень быстро, твердым почерком писать записку, он, улыбаясь, прошептал так, чтобы дочери не слышали:
- Знаешь, на что я решился, когда шел сюда?
- На что, генерал?
- Пустить себе пулю в лоб... Девочки спасли мне жизнь, - и маршал продолжал писать.
При этом признании Дагобер сделал движение, а затем шепотом прибавил:
- Ну, из ваших пистолетов это не удалось бы... Я капсюли-то снял...
Маршал взглянул на него с удивлением.
Солдат утвердительно кивнул головой и прибавил:
- Ну, теперь, слава Богу, со всем этим покончено?..
Вместо ответа маршал показал блестящим от нежной радости взором на своих дочерей. Затем, запечатав письмо, он сказал:
- Отдай это господину Роберу... я увижусь с ним завтра...
И, обращаясь к дочерям, маршал весело прибавил, протягивая руки:
- Ну, а теперь, сударыни... по поцелую за то, что я пожертвовал ради вас господином Робером!.. Кажется, я заслужил его?
Роза и Бланш бросились отцу на шею.
Почти в эту же минуту вечные странники, разделенные пространством, обменивались таинственными мыслями.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

53 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 2:58 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
44. РАЗВАЛИНЫ АББАТСТВА УСЕКНОВЕНИЯ ГЛАВЫ ИОАННА ПРЕДТЕЧИ


Солнце на закате.
В глубине громадного соснового леса, в мрачном уединении высятся развалины старинного монастыря, выстроенного в память _Усекновения главы Иоанна Предтечи_.
Плющ, мох и другие вьющиеся растения густо обвивают почерневшие от времени развалины, вырисовывающиеся на мрачном фоне леса то полуразрушенной аркадой, то остатком стены со стрельчатым окном. Господствуя над развалинами, полузакрытая лианами, на полуразрушенном пьедестале стоит громадная каменная, частью изуродованная статуя. Страшная, мрачная статуя. Она представляет обезглавленного человека в длинной античной тоге, с блюдом в руках; на блюде лежит голова - его собственная голова.
Эта статуя изображает мученика Иоанна, обезглавленного по требованию Иродиады.
Вокруг царит торжественное молчание, прерываемое время от времени шелестом колеблемых ветром ветвей огромных сосен.
Облака медного цвета, багровые от заката, медленно проносятся над лесом, отражаясь в быстром ручейке, который протекает через разрушенное аббатство, а дальше пробирается по скалам. Вода течет, облака плывут, вековые деревья трепещут, шепчет легкий ветерок.
Вдруг в сумраке чащи, образованном густыми верхушками, где неисчислимые стволы деревьев теряются в беспредельной дали, показывается человеческая фигура...
Это женщина.
Она медленно приближается к развалинам... Вот она уже достигла их... ее нога ступает на землю, некогда благословенную... Эта женщина бледна, взгляд ее печален, ноги запылены, длинное платье волочится по земле, походка колеблющаяся, изнемогающая...
У источника, у подножия статуи святого, лежит громадный камень. На него-то и упала эта женщина, измученная и задыхающаяся от усталости.
А между тем сколько дней, лет, веков она ходит, ходит, не уставая никогда!
В первый раз почувствовала она непреодолимое изнеможение...
В первый раз изранены ее ноги...
В первый раз та, которая ровным, безразличным и твердым шагом попирала движущуюся лаву знойных пустынь - волны раскаленного добела песка, поглощавшие целые караваны,
та, которая таким же твердым, презрительным, спокойным шагом шла по вечным снегам полярных стран, ледяных пустынь, где не могло жить ни одно человеческое существо,
та, которую щадили и истребительное пламя пожара, и воды необузданного потока,
та, которая уже столько веков не имела ничего общего с человечеством,
впервые почувствовала боль...
Ее ноги истекают кровью... члены разбиты усталостью... ее мучит палящая жажда...
Она сознает это недомогание... Она страдает... и сама не смеет этому поверить...
Радость была бы слишком велика...
Но вот она чувствует, что ее иссохшее горло конвульсивно сжимается, что оно в огне... Увидав источник, она спешит к нему на коленях, чтобы утолить жажду чистой, прозрачной, зеркальной влагой.
Но что же происходит?.. Едва только ее воспаленные губы прильнули к холодной и чистой влаге, она разом перестала пить и, упираясь обеими руками в землю, жадно всматривается в свое изображение, отражающееся на прозрачной зеркальной поверхности воды...
И, вдруг забывая о пожирающей жажде, она испускает крик...
Это был крик глубокой, благоговейной, беспредельной радости, походивший на благодарственную молитву Творцу.
Она увидела, что постарела... В несколько дней, часов, минут, может быть, сейчас, в этот миг... она достигла старости... Она, которой свыше восемнадцати веков назад было двадцать лет и которая влачила через миры и поколения неувядающую молодость, она постарела... Она могла, значит, надеяться на смерть...
Каждая минута жизни приближала ее к могиле...
С невыразимой надеждой встает она на ноги, поднимает голову к небесам и молитвенно складывает руки...
И ее глаза останавливаются на статуе обезглавленного Иоанна...
Голова, которую мученик держал в руках, казалось, сквозь полусомкнутые каменные ресницы посылала блуждающей еврейке взгляд, полный жалости и милосердия...
И это она... Иродиада... потребовавшая среди нечестивого опьянения языческого пира казни этого святого!..
У ног статуи мученика, в первый раз после стольких веков, бессмертие, давившее Иродиаду, казалось, сжалилось над ней...
- О неисповедимая тайна! О Божественная надежда! - воскликнула она. Гнев небес наконец смягчается! Рука Господня привела меня к ногам святого мученика... и у его ног я снова становлюсь человеческим существом... Ведь это для отмщения за его смерть Господь осудил меня на вечное странствование...
О Боже, пусть я буду прощена не одна... Тот ремесленник... как и я, царская дочь, обречен на вечное странствование... Может ли он надеяться, что когда-нибудь наступит конец и его вечным скитаниям?..
Где он, Господи... где он?.. Ты отнял у меня дар видеть и слышать его сквозь дальние пространства: верни мне этот Божественный дар в эту последнюю, великую минуту. Да, Господи... теперь, когда Ты возвратил мне человеческие немощи, которые я благословляю как конец моих вечных мучений, мое зрение утратило способность видеть сквозь беспредельность, и слух не может больше внимать человеку, который странствует с одного конца Вселенной на другой...
Ночь наступила... темная, бурная ночь. Поднялся ветер в сосновой чаще.
За черными верхушками деревьев, из мрачных черных туч медленно восходил серебряный диск луны... Молитва еврейки была услышана... Ее глаза закрылись, руки сомкнулись, и она стояла на коленях среди развалин, неподвижная, как надгробный памятник. И было ей тогда странное видение!!!
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

54 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:01 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
45. ГОЛГОФА



Вот что привиделось Иродиаде.
На вершине голой, утесистой, крутой горы - Голгофа.
Солнце закатывается так же, как оно закатывалось, когда изнемогавшая от усталости еврейка дотащилась до развалин монастыря.
На Голгофе - большое распятие, которое господствует и над горой и над окружающей ее бесконечной, голой, бесплодной пустыней.
Распятый выделяется своей мертвенной бледностью на мрачной темно-синей пелене облаков, покрывающей все небо и приобретающей темно-лиловый оттенок по направлению к горизонту.
А на горизонте заходящее солнце оставило за собой мрачные, словно кровавые полосы. Нигде ни признака растительности, и - как далеко может видеть глаз - всюду одна угрюмая, песчаная и каменистая пустыня, точно дно высохшего океана...
Мертвое молчание.
Только изредка реют громадные черные, желтоглазые коршуны с ощипанными красными шеями; опустившись в угрюмую долину, они рвут на части свою кровавую добычу, похищенную в более плодородных местах. Как могла быть здесь, так далеко от человеческого жилища, устроена Голгофа, место молитвы?
Она была устроена кающимся грешником во искупление зла, причиненного людям. И чтобы получить прощение, он на коленях вполз на эту гору и жил здесь отшельником у подножия креста, едва прикрываемый от бурь соломенной крышей шалаша, давно снесенного теперь ветром.
Солнце опускается все ниже.
Небо темнеет... полосы света на горизонте, недавно пурпуровые, потухают, точно раскаленное докрасна остывающее железо.
И вот по горе, со стороны, противоположной закату, слышится шум скатывающихся камней.
Ноги путника, пройдя по равнине, уже час как взбираются по обрывистому склону горы, заставляя скатываться эти камни.
Путника еще не видно, а только слышны его ровные, твердые, медленные шаги. Но вот он достиг вершины горы, и его высокая фигура вырисовывается на небосклоне.
Странник так же бледен, как распятый Христос. По его широкому лбу, от одного виска к другому тянется черная полоса.
Это он, ремесленник из Иерусалима...
Ремесленник, озлобленный нищетой, гнетом и несправедливостью, тот самый, который, не чувствуя жалости к страданиям Богочеловека, изнемогавшего под тяжестью креста, грубо сказал Ему, отталкивая Его от своего жилища:
- _Иди... иди... иди..._
И с того дня мстящий Бог сказал ремесленнику из Иерусалима:
- _Иди... иди... иди..._
И он шел... вечно шел...
И, сверх этой мести, Бог давал ему иногда в спутники смерть, а бесчисленные могилы отмечали, как дорожные столбы, его смертоносный путь по свету.
И когда невидимая рука Господа толкала его в необозримую пустыню, вроде той, где он брел сегодня, он радовался: для него это были дни отдыха, потому что, проходя по этим просторам, взбираясь по крутому склону, он не слыхал, по крайней мере, похоронного перезвона колоколов, которые всегда, всегда сопровождали его шествие по населенной местности.
Погруженный в черную бездну дум, склонив голову на грудь, вперив глаза в землю, он каждый день шел по роковому пути, куда вела его невидимая рука. И теперь он, пройдя долину, поднимался на гору, не глядя на небо, не замечая ни Голгофы, ни креста. Он думал о последних потомках своего рода; по смертельной тоске, сжимавшей его сердце, он чувствовал, что им снова грозит страшная опасность.
И в горьком отчаянии, глубоком, как море, ремесленник из Иерусалима сел у подножия креста.
В эту минуту последний луч солнца, прорвавшись сквозь тучи, озарил и вершину горы, и Голгофу ярким огненным лучом, подобным отсвету пожара.
Еврей сидел, склонив голову на руки... Его длинные волосы, развеваемые ветром, покрыли бледное лицо, и, откинув их рукой, он вздрогнул от изумления... он, не изумлявшийся больше ничему...
Жадным взором глядел он на прядь своих волос, оставшихся в руке... Его волосы, раньше черные, как смоль... поседели... И он постарел, как Иродиада...
Течение его возраста, не изменявшееся восемнадцать веков... возобновило свой путь... И он, как Иродиада, мог, значит, надеяться на смерть...
Упав на колени, он простер руки и обратил лицо к небу, чтобы спросить у Господа объяснения тайны, внушавшей ему сладкую надежду...
И тогда его глаза остановились на распятии, которое господствовало над Голгофой; так и глаза еврейки-странницы были прикованы к гранитным векам Святого Мученика.
И, казалось, Христос, со склоненной под тяжестью тернового венца главой, взглянул с кротостью и прощением на ремесленника, которого Он проклял столько веков тому назад... А тот, стоя на коленях, откинувшись назад в позе боязни и молитвы, с мольбой и страхом простирал к Нему руки...
- О Христос! - воскликнул еврей. - Карающая рука Создателя привела меня к ногам тяжелого креста, который Ты нес, изнемогая от усталости... и я в своей безжалостной жестокости не дал Тебе отдохнуть у порога моего жилища... я оттолкнул Тебя, сказав: "Иди!.. иди!.." И вот опять я у этого креста... после веков скитания... и здесь я вижу, что волосы мои поседели...
О Христос! Неужели по Своей благости Ты меня простил? Неужели я достиг конца своих многовековых скитаний? Неужели Твое небесное милосердие дарует мне, наконец, покой могилы... покои, который, увы, меня всегда избегал?
О, если Ты сжалился надо мной, сжалься и над той женщиной... муки которой равны моим!.. Защити и моих последних потомков!
Какова будет их участь? Господи, один из них, развращенный несчастьем, уже погиб, исчез с лица земли. Не потому ли и поседели мои волосы? Неужели искупление моей вины настанет лишь тогда, когда не останется ни одного отпрыска моего проклятого рода? Или, быть может, это доказательство Твоей всемогущей доброты, возвращающей меня человечеству, знаменует также прощение и милость к ним?
Выйдут ли они победителями из угрожающих им опасностей? Добьются ли они общего спасения, исполняя завет милости и добра, каким хотел одарить человечество их предок? Или же, неумолимо осужденные Тобою, как проклятые потомки проклятого рода, они обречены искупить первородный грех и мое преступление?
О Боже! Поведай, буду ли я прощен с ними? Или они будут наказаны со мной?
Хотя сумерки уже сменились бурной темной ночью, еврей все еще молился у подножия креста.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

55 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:02 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
46. СОВЕТ


Следующая сцена происходит в особняке Сен-Дизье.
На другой день после примирения маршала с дочерьми.
Княгиня с глубоким вниманием прислушивалась к словам Родена. Преподобный отец стоял, по обыкновению, спиной к камину, засунув руки в карманы старого коричневого сюртука. Его грязные башмаки наследили на горностаевом ковре, лежащем перед камином. На мертвенном лице иезуита выражается глубокое удовлетворение. Госпожа де Сен-Дизье, одетая с приличным матери церкви скромным кокетством, не сводила с него глаз, так как Роден окончательно вытеснил отца д'Эгриньи из головы ханжи. Хладнокровие, дерзость, ум, жестокий и властный характер бывшего _социуса_ покорили гордую женщину и внушили ей почтение, смешанное с восторженным изумлением. Ей нравились даже циничная нечистоплотность и грубость этого святоши, они являлись для нее чем-то извращенно-приятным, чему она предпочла изящество и изысканные манеры надушенного красавца, почтенного отца д'Эгриньи.
- Да, - говорил Роден убежденно и проникновенно, потому что такие люди не снимают личины даже среди сообщников, - новости из нашего убежища Сент-Эрем прекрасны. Господин Гарди... этот трезвый ум, этот свободомыслящий... вступил в лоно католической апостольской римской церкви.
Роден произнес последние слова лицемерно-гнусавым тоном, а ханжа набожно преклонила голову.
- Благодать коснулась этого нечестивца, - продолжал Роден, - и так глубоко, что в своем аскетическом рвении он захотел даже принести монашеские обеты, которые связывают его с нашим святым орденом.
- Так скоро, отец мой? - изумилась княгиня.
- Наши статуты воспрещают подобную поспешность, если дело идет не о кающемся, находящемся на смертном одре, in articulo mortis, и желающем войти в наш орден, чтобы умереть монахом и завещать нам свое имущество... во славу Божию.
- Разве господин Гарди в таком безнадежном состоянии, отец мой? спросила княгиня.
- Его пожирает горячка. После ряда ударов, чудесно направивших его на путь спасения, - набожно продолжал Роден, - слабый, тщедушный человек совершенно изнемог физически и нравственно. Так что пост, умерщвление плоти и божественные радости экстаза как нельзя скорее откроют ему путь к вечной жизни; очень возможно, что через несколько дней...
И преподобный отец многозначительно покачал головою.
- Так скоро... неужели?
- Почти наверняка. Поэтому я и мог его принять на условии in articulo mortis в нашу общину, которой он и оставил по правилу все свое имущество, наличное и будущее... так что теперь ему остается только заботиться о спасении души... Еще одна жертва философии, вырванная из когтей сатаны!..
- О отец мой! - с восторгом воскликнула ханжа. - Какое чудесное обращение! Отец д'Эгриньи рассказывал мне, как вам пришлось бороться против влияния аббата Габриеля...
- Аббат Габриель, - продолжал Роден, - наказан за вмешательство в дела, которые его не касаются... и за кое-что другое... Я потребовал его отлучения... и епископ отлучил его от церкви и отнял приход... Говорят, что теперь, от нечего делать, он бегает по холерным больницам, чтобы напутствовать умирающих христианскими утешениями... Этого запретить нельзя... хотя от такого бродячего утешителя и несет еретиком за целое лье...
- Это опасный ум, - продолжала княгиня, - потому что он имеет большое влияние на других. Ведь нужно было ваше замечательное, неотразимое красноречие, чтобы заставить господина Гарди забыть отвратительные советы этого аббата, соблазнявшего его вернуться к светской жизни... Право, отец мой, вы просто Святой Иоанн Златоуст...
- Хорошо, хорошо, - грубо оборвал ее Роден. - Я не падок до лести. Приберегите это для других.
- А я вам говорю, что это так, отец мой, - с горячностью настаивала княгиня. - Вы заслуживаете название Златоуста.
- Да будет же вам, - грубо отвечал Роден, пожимая плечами. - Какой я Златоуст? У меня губы слишком синие, а зубы слишком черные для этого... Вы шутите, с вашими золотыми устами...
- Но, отец мой...
- Но меня на эту приманку не изловите, - дерзко продолжал Роден. - Я ненавижу комплименты и сам их никому не говорю.
- Извините, что я оскорбила вашу скромность, отец мой, - смиренно проговорила ханжа. - Я не могла сдержаться, чтобы не выразить своего восторга. Ведь вы все это предсказали... предвидели за несколько месяцев... И вот уже два члена семьи Реннепонов _чужды интересов наследования_...
Роден смягчился и одобрительно взглянул на княгиню, слыша, как она определила положение покойных наследников, так как г-на Гарди уже нечего было считать в живых благодаря его дару в общину и самоубийственному аскетизму.
Святоша продолжала:
- Один из них, дрянной ремесленник, дошел до гибели благодаря своим порочным наклонностям... Другого вы привели на путь спасения, развивая инстинкты любви и нежности... Как же не прославлять вашу предусмотрительность? Ведь вы и раньше сказали: "Я буду воздействовать на их страсти, чтобы достигнуть цели".
- Пожалуйста, не торопитесь меня прославлять... - с нетерпением крикнул Роден. - А ваша племянница? А индус? А дочери маршала Симона? Они разве тоже удостоились христианской кончины? Или они не заинтересованы в наследстве? Значит, нам еще рано... прославлять себя...
- Вы, конечно, правы.
- Нечего поэтому хвастаться прошлым, а надо, не теряя времени, подумать о будущем... Великий день приближается, первое июня не за горами... Но дай Бог, чтобы эти четыре члена семьи не дожили в состоянии нераскаянности до этого срока и не получили бы огромного наследства: оно в их руках будет орудием погибели, а в руках нашего ордена - орудием прославления Бога и церкви.
- Это совершенно верно, отец мой.
- А кстати, вы должны были повидаться с адвокатами по делу вашей племянницы...
- Я с ними виделась, и как ни слаба надежда на успех, но попытаться можно. Мне обещали сообщить сегодня, могу ли я на законном основании...
- Отлично... в ее новом положении, может быть, и удастся... ее _обратить_. Теперь, когда она сошлась с индусом, эти два язычника сияют от счастья, как бриллиант... ничем и не зацепишь их... даже зубами Феринджи... Но будем надеяться, что небо накажет их за греховное, преступное счастье...
Разговор был прерван появлением отца д'Эгриньи, который вошел в комнату с победоносным видом и воскликнул:
- Победа!
- Что такое? - спросила княгиня.
- Он уехал сегодня ночью!
- Кто? - осведомился Роден.
- Маршал Симон! - отвечал д'Эгриньи.
- Наконец-то! - сказал Роден, не скрывая глубокой радости.
- Вероятно, разговор с д'Авренкуром переполнил чашу терпения, воскликнула ханжа. - Я знаю, что он с ним имел объяснение по поводу слухов, о распространении которых я старалась... Для борьбы с нечестивцами всякие средства хороши!
- Вы знаете какие-нибудь подробности?
- Я только что от Робера. Маршал уехал с его бумагами, так как приметы их по паспорту схожи. Только одно очень удивило вашего посланника.
- Что именно? - спросил Роден.
- До сих пор ему приходилось бороться с колебаниями маршала, все время угрюмого и печального... А вчера у него, напротив, был такой сияющий вид, что Робер даже спросил о причине этого.
- Ну и что же? - удивились Роден и княгиня.
- "Я самый счастливый человек в мире, - отвечал маршал, - и с радостью и счастьем еду исполнять священный долг!"
Все трое действующих лиц этой сцены молчаливо переглянулись.
- Что могло так быстро изменить настроение духа маршала? - задумчиво сказала княгиня. - Мы, напротив, рассчитывали, что он решится на это с горя и досады.
- Ничего не понимаю! - повторил Роден. - Но раз он уехал, это все равно... Надо, не теряя ни минуты, повлиять на его дочерей... Увез ли он этого проклятого солдата?
- Нет... к несчастью, - отвечал д'Эгриньи. - А он теперь вдвойне для нас опасен, так как научен опытом прошлого... Единственный же человек, который мог бы нам помочь в этом деле, к несчастью, заболел холерой.
- О ком вы говорите? - спросила княгиня.
- О Мороке... на него можно было рассчитывать всегда, всюду и во всем... К несчастью, если он и справится с холерой, его ждет другая ужасная, неизлечимая болезнь...
- Что такое?
- Недавно его укусила собака, и, оказывается, она была бешеная.
- О, какой ужас! - вскричала княгиня. - Где же теперь этот несчастный?
- В холерной больнице покуда... потому что бешенство его еще не проявилось... Повторяю, это двойное несчастье, потому что этот человек предан, решителен и готов на все. Да, трудно нам будет теперь добраться до этого солдата, а попасть к дочерям маршала Симона минуя его невозможно!
- Это так, - заметил задумчиво Роден.
- Особенно после того, как анонимные письма навели на новые подозрения.
- А кстати об этих письмах, - прервал аббата д'Эгриньи Роден. - Надо вам сообщить один факт, который необходимо знать на всякий случай.
- В чем дело?
- Кроме известных вам анонимных писем, маршал получал и другие, о которых вы не знаете. В них всеми возможными средствами восстанавливали его против вас, напоминали все зло, которое вы ему причинили, и насмехались над ним, обращая его внимание на то, что ваше духовное звание лишает его возможности даже отомстить вам.
Невольно покраснев, д'Эгриньи с недоумением взглянул на Родена.
- Но во имя какой цели... вы, ваше преподобие, так действовали? спросил он.
- Во-первых, чтобы отклонить от себя подозрения, которые могли быть пробуждены письмами; затем, чтобы довести маршала до полного бешенства, напоминая ему без конца о справедливой причине его ненависти к вам и о невозможности с вами свести счеты. Все это, в соединении с семенами горя, гнева, ярости, легко пускавшими ростки благодаря грубым страстям этого вояки, должно было толкнуть его на сумасбродное предприятие, которое будет следствием и карой за его идолопоклонство перед презренным узурпатором.
- Все это так, - принужденно заметил д'Эгриньи, - но я должен заметить вашему преподобию, что возбуждать так маршала против меня опасно.
- Почему? - пристально глядя на аббата, спросил Роден.
- Потому что, выйдя из себя и помня только о нашей взаимной ненависти, маршал мог искать встречи со мною и...
- И... что же дальше?
- И он мог забыть... о моем сане...
- Ага! Вы трусите? - презрительно спросил Роден.
При этих словах д'Эгриньи вскочил было со стула. Но потом, обретя вновь хладнокровие, он прибавил:
- Ваше преподобие не ошибаетесь... я боюсь... В подобном случае я боялся бы забыть, что я священник... боялся бы вспомнить, что я был солдатом.
- Вот как! - с презрением заметил Роден. - Вы еще не отказались от глупого, варварского понятия о чести? Ряса не потушила еще пыла? Итак, если бы этот старый рубака, жалкую голову которого, как я заранее знал потому что она пуста и гулка, как барабан, - можно сразу задурить, проговорив магические слова: "Военная честь... клятва... Наполеон II", итак, если бы эта пустая башка, этот рубака напал на вас, вам трудно было бы сдержаться?
Роден не спускал пристального взгляда с отца д'Эгриньи.
- Мне кажется, ваше преподобие, подобные предположения совершенно излишни... - стараясь сдержать волнение, отвечал д'Эгриньи.
- Как ваш начальник, - строго прервал его Роден, - я имею право требовать от вас ответа: как бы вы поступили, если бы маршал Симон поднял на вас руку?
- Милостивый государь!..
- Здесь нет _милостивых государей_!.. Здесь духовные отцы! - грубо крикнул Роден.
Отец д'Эгриньи опустил голову, едва сдерживая гнев.
- Я вас спрашиваю: как бы вы поступили, если бы маршал Симон вас ударил? Кажется, ясно?
- Довольно... прошу вас... довольно! - сказал отец д'Эгриньи.
- Или, если вам это больше нравится, он дал бы вам пощечину, да еще и не одну, а две? - с упрямым хладнокровием допрашивал Роден.
Д'Эгриньи, помертвевший от гнева, судорожно сжимая руки, стиснув зубы, казалось, готов был помешаться при одной мысли о таком оскорблении. А Роден, несомненно не зря задавший этот вопрос, - приподняв вялые веки, казалось, с величайшим вниманием наблюдал многозначительные перемены в выражении взволнованного лица бывшего полковника.
Ханжа, все более и более подпадавшая под очарование Родена, видя, в какое затруднительное и фальшивое положение поставлен д'Эгриньи, еще сильнее восхищалась _экс-социусом_. Наконец д'Эгриньи, вернув себе по возможности хладнокровие, ответил Родену с принужденным спокойствием:
- Если бы мне пришлось перенести такое оскорбление, я просил бы небо даровать мне покорность и смирение.
- И, конечно, небо исполнило бы ваше желание, - холодно отвечал Роден, довольный испытанием. - Вы теперь предупреждены, - прибавил он с злой улыбкой. - И мало вероятно, чтобы маршал мог вернуться для испытания вашего смирения... Но если бы это и случилось, - и Роден снова пристально и проницательно взглянул на аббата, - то вы сумеете, надеюсь, показать этому грубому рубаке, несмотря на его насилие, как много смирения и покорности в истинно христианской душе.
Два скромных удара в дверь прервали этот разговор. В комнату вошел слуга и подал княгине на подносе большой запечатанный пакет. Госпожа де Сен-Дизье взглядом попросила разрешения прочесть письмо, пробежала его, и жестокое удовлетворение разлилось по ее лицу:
- Надежда есть! Прошение вполне законно, и запрет может быть наложен когда угодно. Последствия могут быть самые желательные для нас. Словом, не сегодня-завтра моя племянница будет обречена на полную нищету... При ее-то расточительности! Какой переворот во всей ее жизни!
- Может быть, тогда можно будет как-нибудь справиться с этим неукротимым характером, - задумчиво произнес Роден. - До сих пор ничто не удавалось. Поверишь, что счастье делает людей неуязвимыми... - пробормотал иезуит, грызя свои плоские черные ногти.
- Но для получения желаемого результата надо довести мою гордую племянницу до сильнейшего раздражения, - сказала княгиня. - Для этого мне необходимо с ней повидаться...
- Мадемуазель де Кардовилль откажется от свидания с вами, - заметил д'Эгриньи.
- Быть может! - сказала княгиня, - ведь она так счастлива; ее дерзость теперь, вероятно, переходит всякие границы... о да! Я ее знаю!.. А впрочем, я напишу ей в таких выражениях, что она приедет...
- Вы думаете? - с сомнением спросил Роден.
- Не сомневайтесь, отец мой! Она приедет... Я знаю, чем задеть ее гордость! И тогда можно надеяться на успех!
- Так надо действовать, не теряя времени, - сказал Роден. - Минута наступает... их ненависть и подозрения возбуждены... надо действовать скорее...
- Что касается ненависти, - возразила княгиня, - то мадемуазель де Кардовилль уже знает, чем закончился процесс, который она возбудила по поводу того, что она называет помещением ее в дом сумасшедших и заточением девиц Симон в монастырь. Слава Богу, у нас везде есть друзья; я уверена, что дело будет замято, несмотря на особое усердие некоторых судейских... Эти лица, конечно, будут замечены... и очень даже...
- Отъезд маршала развязывает нам руки... - продолжал Роден. - Надо немедленно воздействовать на его дочерей.
- Каким образом? - спросила княгиня.
- Надо сперва с ними повидаться, поговорить, изучить... а затем и поступать, смотря по обстоятельствам...
- Но солдат ни на секунду их не оставляет! - сказал д'Эгриньи.
- Значит, - возразил Роден, - надо говорить с ними при солдате, завербовать также и его.
- Его? Это безумная надежда! - воскликнул д'Эгриньи. - Вы не знаете его военной честности, вы этого человека не знаете!
- Я-то его не знаю! - сказал Роден, пожимая плечами. - А разве мадемуазель де Кардовилль не рекомендовала меня ему, как своего освободителя, когда я донес на вас, как на автора всей интриги? Разве не я отдал ему его потешную имперскую реликвию... крест Почетного Легиона? Разве не я привел из монастыря этих девочек прямо в объятия их отца?
- Да! - возразила княгиня. - Но с тех пор моя проклятая племянница все узнала и разоблачила... Ведь она сама сказала вам это, отец мой...
- Что она видит во мне самого смертельного врага... это так, но сказала ли она об этом маршалу? Назвала ли мое имя? Сообщил ли об этом маршал солдату? Все это могло быть, но наверное мы этого не знаем... Во всяком случае, надо попытаться: если солдат обойдется со мной, как с открытым врагом - тогда увидим... Вот почему необходимо сначала явиться в качестве друга.
- Когда же? - спросила ханжа.
- Завтра утром, - отвечал иезуит.
- Боже! Отец мой! - со страхом воскликнула княгиня. - А если солдат видит в вас врага? Остерегитесь.
- Я всегда настороже, сударыня. Справлялся я с врагами и почище его... даже с холерой справился... - показывая свои черные зубы, отвечал Роден.
- Но... если он видит в вас врага... то он не допустит вас к дочерям маршала, - заметил д'Эгриньи.
- Не знаю, как все устроится, но это выйдет, потому что я хочу пройти к ним и пройду.
- Не попытаться ли сперва мне? - сказала княгиня. - Эти девочки меня никогда не видали. Если я не назовусь, может быть, я смогу проникнуть к ним.
- Это лишнее: я сам должен их видеть и говорить с ними, чтобы решить, как действовать... Потом... когда я составлю план, ваша помощь мне, может быть, будет очень полезна... Во всяком случае, будьте завтра утром готовы ехать со мной.
- Куда, отец мой?
- К маршалу Симону!
- К нему?
- Не совсем к нему. Вы поедете в своей карете, я же в наемном экипаже; я попытаюсь пробраться к девушкам, а тем временем вы в нескольких шагах от дома маршала дожидайтесь меня; если я проведу дело успешно, мне нужна будет ваша помощь, и я подойду к вашей карете; вы получите инструкции, и никому в голову не придет, что мы сговорились с вами.
- Хорошо, отец мой! Но я все-таки боюсь за вашу встречу с этим грубым солдатом.
- Господь хранит своего слугу! - отвечал Роден и, обращаясь к д'Эгриньи, прибавил: - А вы перешлите скорее в Вену кому надо донесение о выезде и скором прибытии маршала. Там все предусмотрено. Вечером же я напишу подробно.
На другой день около восьми часов утра княгиня в своей карете, а Роден в фиакре направлялись к дому маршала Симона.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

56 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:03 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
47. СЧАСТЬЕ


Уже два дня как маршал Симон уехал.
Восемь часов утра. Дагобер на цыпочках, чтобы паркет не скрипел, пробирается к спальне девушек и осторожно прикладывается ухом к двери. Угрюм неукоснительно следует за хозяином и, кажется, принимает такие же предосторожности, как и он.
Вид у солдата беспокойный и озабоченный. Он шепчет себе тихонько:
- Только бы бедные малютки ничего не слыхали... сегодня ночью! Это бы их испугало, а чем позже они узнают об этом событии, тем лучше. Бедняжки будут жестоко огорчены; они так радовались и веселились с тех пор, как уверились в любви отца! Они так храбро перенесли разлуку с ним... Надо от них все скрыть, а то они совсем опечалятся.
Затем, еще раз приложившись ухом к двери, солдат продолжал:
- Ничего не слыхать... решительно ничего... а между тем они всегда так рано просыпаются. Быть может, это горе...
Свежие, звонкие раскаты веселого хохота прервали размышления солдата. Они раздались в спальне девушек.
- Ну и отлично: они веселее, чем я думал... значит, ничего не слыхали ночью!.. - проговорил Дагобер, вздыхая с облегчением.
Вскоре хохот так усилился, что обрадованный Дагобер совсем растрогался. Очень давно его дети не смеялись так весело. На глазах солдата навернулись слезы при мысли, что наконец-то сироты вернулись к ясной веселости, свойственной их возрасту. Затем умиление сменилось радостью, и, наклонившись, приставив ухо к двери, упираясь руками в колени, покачивая головой, Дагобер, довольный и сияющий, сопровождал немым смехом, приподнимавшим его усы, взрывы веселости, усиливавшиеся в спальной... Наконец, так как нет ничего заразительней веселости, довольный старик не мог сдержаться и сам расхохотался во все горло, так как Роза и Бланш смеялись от всего сердца. Угрюм сначала смотрел на своего господина с глубоким и молчаливым недоумением, потому что никогда не видел, чтобы он так потешался, а затем принялся вопросительно лаять.
При этих столь знакомых звуках из спальной, где хохот прекратился, послышался голос Розы, дрожавший от нового приступа веселья:
- Вы уж очень рано встали, господин Угрюм!
- Не можете ли вы сказать нам, который час, господин Угрюм? - прибавила Бланш.
- Извольте, сударыня: восемь часов! - притворно-грубым голосом отвечал Дагобер, сопровождая шутку смехом.
Послышался возглас веселого изумления, и Роза крикнула:
- Добрый день, Дагобер!
- Добрый день, дети... Не в упрек будь вам сказано, вы сегодня совсем обленились!
- Мы не виноваты, к нам не приходила еще наша милая Августина... мы ее ждем!
- Вот оно! - прошептал Дагобер, лицо которого снова приняло озабоченное выражение.
Немного путаясь, как человек, не привыкший лгать, он отвечал:
- Дети... ваша гувернантка... уехала... рано утром... в деревню... по делам... она вернется только через несколько дней... а сегодня уже вам придется вставать одним.
- Милая Августина! А с ней не случилось какой-нибудь неприятности? Что вызвало столь ранний отъезд, Дагобер? - спрашивала Бланш.
- Нет, нет, она уехала повидать... одного родственника... по делам, путался Дагобер.
- А! Тем лучше, - сказала Роза. - Ну, Дагобер, когда мы тебя позовем, ты можешь войти.
- Я вернусь через четверть часа! - сказал Дагобер, уходя. "Надо предупредить Жокриса и вдолбить этому болвану, чтобы он молчал, а то это животное по глупости все разболтает", - прибавил он про себя.
Имя мнимого простака объясняет и веселый-хохот сестер. Они потешались, вспоминая бесчисленные глупости неотесанного болвана.
Девушки одевались, помогая друг другу. Роза причесала Бланш; теперь настала очередь последней причесывать Розу. Они представляли собою прелестную группу. Роза сидела перед туалетным столиком, а Бланш, стоя сзади нее, расчесывала чудные каштановые косы. Счастливый возраст, столь близкий к детству, когда радость настоящей минуты заставляет забыть прошедшее горе! А они испытывали более чем радость: это было счастье, да, глубокое счастье. Они убедились, что отец боготворит их и дорожит их присутствием, которое ему вовсе не тягостно. Да и сам он разве не убедился в нежности детей, благодаря чему он мог не опасаться никакого горя? Они все трое были теперь так счастливы и так верили друг другу, что не боялись ничего в будущем, и недолгая разлука не могла казаться им страшной. Поэтому и невинная веселость девочек, несмотря на отъезд отца, и радостное выражение очаровательных лиц, на которые вернулись угаснувшие было краски, - все это становится понятным. Вера в будущее придавала их прелестным чертам решительное, уверенное выражение, еще более усиливавшее их очарование.
Бланш уронила на пол гребенку. Она наклонилась, но Роза опередила ее, подняв гребенку раньше, и, возвращая сестре, со смехом сказала:
- Если бы она сломалась, тебе пришлось бы ее положить в _корзину с ручками_!
И девушки весело расхохотались при этих словах, намекавших на одну из глупостей Жокриса.
Дурак отбил однажды ручку у чашки и на выговор экономки отвечал:
- Не беспокойтесь, я положу ручку в _корзину с ручками_. - "В какую корзину?" - Да, сударыня, в ту корзину, которая для всех отбитых мною ручек и всех, которые я еще отобью!
- Господи, - сказала Роза, отирая слезы от смеха, - право, даже стыдно смеяться над такими глупостями!
- Но и не удержишься... что же делать? - отвечала Бланш.
- Одного жаль, что папа не слышит нашего смеха!
- Да, он так радуется нашему веселью!
- Надо ему написать про корзину с ручками.
- Да, да, пусть он видит, что мы исполняем обещание и не скучаем в его отсутствие!
- Написать!.. А ты разве забыла, что он нам напишет... а нам писать нельзя...
- Да!.. А знаешь, будем ему писать на здешний адрес. Письма будем относить на почту, и когда он вернется, он их все разом и прочитает!
- Прелестная мысль! То-то он похохочет над нашими шутками: ведь он их так любит!
- Да и мы не прочь посмеяться!..
- Еще бы, особенно теперь, когда последние слова отца придали нам столько бодрости. Не так ли, сестра?
- Я не чувствовала никакого страха, когда он говорил о своем отъезде.
- А в особенности, когда он нам сказал; "Дети, я вам доверяю, насколько имею право доверять... Мне необходимо выполнить священный долг... Но хотя я и заблуждался относительно ваших чувств, я не мог собраться с мужеством и покинуть вас... Совесть моя была беспокойна... горе так убивает, что нет сил на что-нибудь решиться. И дни мои проходили в колебаниях, вызванных тревогой. Но теперь, когда я уверен в вашей нежной любви, все сомнения кончились, и я понял, что не должен жертвовать одной привязанностью ради другой и подвергнуть себя угрызениям совести, но мне необходимо выполнить оба долга. И я выполню их с радостью и счастьем!"
- О! Говори же, сестра, продолжай! - воскликнула Бланш. - Мне кажется, что я даже слышу голос отца. Мы должны твердо помнить эти слова как поддержку и утешение, если нам когда-нибудь вздумается грустить в его отсутствие.
- Не правда ли, сестра? И наш отец продолжал: "Не горюйте, а гордитесь нашей разлукой. Я покидаю вас ради доброго и великодушного дела... Представьте себе, что есть на свете бедный, покинутый всеми сирота, которого все притесняют. Отец этого сироты был моим благодетелем... Я поклялся ему оберегать сына... Теперь же жизни его грозит опасность... Скажите, дети, ведь вы не будете горевать, если я уеду от вас, чтобы спасти жизнь этого сироты?"
- "О нет, нет, храбрый папа! - отвечали ему мы, - продолжала, воодушевляясь, Роза. - Мы не были бы твоими дочерьми, если бы стали тебя удерживать и ослаблять твое мужество нашей печалью. Поезжай, и мы каждый день будем с гордостью повторять: "Отец покинул нас во имя благородного, великодушного дела, и нам сладко с этой мыслью ждать его возвращения".
- Как важно помнить о долге, о преданности, сестра? Подумай: она дала отцу силу расстаться с нами без печали, а нам - мужество весело ждать его возвращения!
- А какое спокойствие наступило! Нас не мучат больше сны - предвестники горя!
- Теперь, сестра, мы дожили до настоящего счастья, ведь так?
- Не знаю, как ты, а я теперь чувствую себя и сильнее, и смелее, и готовой бороться с несчастием.
- Еще бы. Подумай, сколько нас теперь: отец, мы с флангов...
- Дагобер в авангарде, Угрюм в арьергарде: целая армия...
- Напади-ка кто на нас... хоть тысяча эскадронов! - прибавил веселый бас, и на пороге появился счастливый, веселый Дагобер. Он слышал последние слова девушек, прежде чем войти в комнату.
- Ага! Ты подслушивал... Какой любопытный! - весело закричала Роза, выходя с сестрой в залу и ласково обнимая старика.
- Еще бы! Да еще пожалел, что у меня не такие громадные уши, как у Угрюма, чтобы побольше услыхать! Ах вы мои храбрые девочки! Вот такими-то я вас и люблю!.. Ах вы, черт меня возьми, бедовые мои! Скажем-ка горю: полуоборот налево! Марш!.. Черт побери!
- Славно!.. Гляди-ка! Он теперь, пожалуй, начнет нас учить браниться! смеялась Роза.
- А что же? Иногда не мешает! Это очень успокаивает, - говорил солдат. - И если бы для того, чтобы переносить горе, не было миллиона словечек, как...
- Замолчишь ли ты? - говорила Роза, зажимая своей прелестной рукой рот старика. - Что если бы тебя услыхала Августина!
- Бедняжка! Такая кроткая, робкая! - сказала Бланш.
- Она бы страшно перепугалась...
- Да... да... - с замешательством проговорил Дагобер. - Но она нас не услышит... она ведь в деревне...
- Какая хорошая женщина! - продолжала Бланш. - Она сказала один раз о тебе кое-что, и тут проявилось все ее превосходное сердце.
- Да, - прибавила Роза, - говоря о тебе, она выразилась так: "Конечно, рядом с преданностью господина Дагобера моя привязанность для вас слишком нова и ничтожна, но если вы в ней и не нуждаетесь, я имею право также испытывать ее к вам".
- Золотое сердце было... то бишь есть... золотое сердце у этой женщины, - сказал Дагобер и подумал: "Как нарочно все о ней, бедняжке, заговаривают!"
- Впрочем, наш отец знал, кого выбрать! Она - вдова его товарища по службе.
- И как она тревожилась, видя нашу печаль, как старалась нас утешить!
- Я двадцать раз видела, что у нее были глаза полны слез, когда она на нас смотрела, - продолжала Роза. - Она очень нас любит, и мы ее также... и знаешь, что мы придумали, когда папа вернется?..
- Да молчи, сестра... - прервала ее со смехом Бланш. - Дагобер не сумеет сохранить нашу тайну.
- Он-то?
- Сумеешь сохранить секрет, Дагобер?
- Знаете, - с растущим смущением заметил солдат, - лучше, если вы ничего мне не скажете...
- Ты ничего, значит, не можешь скрыть от госпожи Августины?
- Ах вы, Дагобер, Дагобер, - весело говорила Бланш, грозя ему пальцем. - Вы, кажется, кокетничаете с нашей гувернанткой!
- Я... кокетничаю?! - сказал солдат.
И тон, и выражение, с каким Дагобер произнес эти слова, были так красноречивы, что девушки расхохотались.
В эту минуту отворилась дверь в залу.
Появился Жокрис и объявил громогласно:
- Господин Роден.
И вслед за ним в комнату проскользнул иезуит. Попав в залу, он считал, что игра уже выиграна, и его змеиные глазки заблестели. Трудно описать изумление сестер и гнев Дагобера при этом неожиданном появлении.
Подбежав к Жокрису, Дагобер схватил его за шиворот и закричал:
- Как смел ты кого бы то ни было впустить без позволения?
- Помилуйте, господин Дагобер! - кричал Жокрис, бросаясь на колени с самым глупым умоляющим видом.
- Вон отсюда... а главное, вы... вон!.. Слышите... вон! - угрожающе напустился солдат на Родена, уже пробиравшегося к сиротам с лицемерной улыбкой.
- Ваш слуга, - смиренно раскланялся иезуит, не трогаясь с места.
- А ты-то уберешься? - кричал солдат на Жокриса, который не поднимался с колен, зная, что в таком положении он сумеет сказать все, что надо, прежде чем Дагобер его вытолкает.
- Господин Дагобер, - жалобным голосом говорил Жокрис, - простите, что я провел этого господина... но я потерял голову от несчастия с госпожой Августиной...
- Какого несчастия? - с беспокойством воскликнули девушки, живо подходя к Жокрису.
- Уйдешь ли ты? - тряся Жокриса за ворот, кричал Дагобер.
- Говорите... говорите, что случилось с госпожой Августиной? допытывалась Бланш.
- Да ведь с ней ночью холера... - Жокрис не мог докончить, так как Дагобер обрушил на его челюсть такой славный удар, какого он уже давно никому не давал. Призвав затем на помощь свою силу, еще значительную для его возраста, бывший конногренадер мощной хваткой поставил Жокриса на ноги и здоровенным пинком в одно место пониже спины вытолкнул в соседнюю комнату.
- Теперь ваш черед!.. И если вы сейчас же не выкатитесь!.. - с пылавшим от гнева взглядом, раскрасневшимися щеками и с выразительным жестом проговорил Дагобер.
- Мое почтение, месье, мое почтение... - бормотал Роден, раскланиваясь с девушками и пятясь к двери задом.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

57 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:04 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
48. ДОЛГ


Роден медленно отступал под огнем гневных взглядов Дагобера, не теряя в то же время из вида девушек, явно взволнованных умышленной бестактностью Жокриса: Дагобер строго-настрого запретил ему говорить о болезни гувернантки.
Роза с живостью подошла к солдату и спросила:
- Неужели в самом деле Августина заболела холерой?
- Не знаю... не думаю... во всяком случае, это вас не касается.
- Дагобер, ты хочешь скрыть от нас несчастье, - заметила Бланш. - Я помню, ты давеча смутился, когда говорил с нами об Августине.
- Если она больна, мы не можем ее покинуть: она сочувствовала нашей печали, и мы не можем ее оставить одну в страдании.
- Пойдем к ней, сестра... пойдем в ее комнату, - сказала Бланш, приближаясь к дверям, у которых стоял Роден, со вниманием наблюдавший за этой сценой.
- Вы отсюда не выйдете! - строго сказал сестрам солдат.
- Дагобер, - твердо возразила Бланш, - речь идет о священном долге, и не исполнить его будет низостью.
- А я говорю, что вы отсюда не выйдете! - повторял солдат, с нетерпением топнув ногой.
- Друг мой, - не менее решительно заявила девушка. - Наш отец, расставаясь с нами, дал пример, как надо исполнять свой долг; он не простит нам, если мы забудем урок!
- Как? - закричал вне себя Дагобер, бросаясь к сестрам, чтобы не допустить им уйти. - Вы воображаете, что я во имя какого-то долга пущу вас к холерной больной? Ваш долг - жить, и жить на радость отца... и на мою... Ни слова больше об этом безумии!
- Не может быть никакой опасности навестить Августину в ее комнате! сказала Роза.
- А если бы даже опасность и была, - прибавила Бланш, - то мы не можем колебаться. Будь добр, Дагобер, пропусти нас.
В это время по лицу внимательно прислушивавшегося Родена промелькнуло выражение зловещей радости; он вздрогнул, и глаза его загорелись мрачным огнем.
- Дагобер, не отказывай нам, - сказала Бланш. - Ведь ты сделал бы для нас то, что мы хотим сделать для другой; в чем же тебе упрекать нас?
Дагобер, заслонявший до тех пор дверь, вдруг отступил и довольно спокойно сказал:
- Я старый безумец!.. Идите... идите... и если вы найдете госпожу Августину у себя, можете там и остаться.
Изумленные словами и тоном Дагобера, сестры остались на месте в нерешительности.
- Но если ее нет здесь... то где же она? - спросила Роза.
- Так я вам и скажу, когда вы так взволнованы.
- Она умерла! - воскликнула Роза, побледнев.
- Да нет же, нет! - успокаивал их солдат. - Клянусь вашим отцом... что нет... Но при первом же приступе болезни она попросила, чтобы ее увезли отсюда... так как боялась заразить остальных.
- Добрая, мужественная женщина! - сказала с нежностью Роза. - А ты еще не хочешь...
- Я не хочу, чтобы вы выходили, и вы не выйдете, хотя бы мне пришлось запереть вас на ключ! - гневно воскликнул солдат и, вспомнив, что всю эту неприятную историю устроил своей болтовней Жокрис, он с яростью прибавил: - А уж палку свою я обломаю о спину этого негодяя!
Говоря это, он повернулся к двери, где молчаливо и настороженно стоял Роден, скрывавший под личиной обычного бесстрастия роковой план, уже родившийся в его голове.
Опечаленные девушки не сомневались больше в отъезде гувернантки и уверенные, что Дагобер ни за что не сообщит им, куда ее увезли, стояли в раздумье.
При виде иезуита, о котором он уже забыл, солдат опять рассердился и крикнул:
- А, вы еще здесь?
- Позвольте вам заметить, месье, - отвечал Роден с видом добродушия, какой он умел на себя напускать, - вы сами ведь стояли в дверях и не давали мне возможности пройти.
- Ну, теперь никто вам не мешает... убирайтесь.
- Я сейчас _уберусь_... месье... хотя я, конечно, вправе удивляться такому приему.
- Тут дело не в приеме, а в уходе... ну, скорее отправляйтесь!..
- Я пришел, чтобы с вами поговорить...
- Некогда мне разговаривать!
- О важном деле...
- У меня одно важное дело: не оставлять этих детей одних...
- Хорошо, - говорил Роден уже на пороге, - я не стану вам больше надоедать... Я думал, что, принеся хорошие вести о маршале Симоне, я...
- Вести о нашем отце? - с живостью сказала Роза, подходя к Родену.
- О! Расскажите... расскажите! - прибавила Бланш.
- У вас вести о маршале? - сказал Дагобер, подозрительно поглядывая на Родена. - Что же это за вести?
Но Роден, не отвечая на этот вопрос, вернулся в залу и, якобы любуясь Розой и Бланш, воскликнул:
- Какое счастье для меня, что я опять могу порадовать этих милых девушек! Сегодня я вижу их менее печальными, чем тогда, когда я увозил из монастыря, где их заперли. Но прелестны и грациозны они по-прежнему. Как мне было приятно видеть их в объятиях великого отца.
- Их место там, а ваше - не здесь! - грубо ответил Дагобер и указал Родену на дверь.
- Ну, у доктора Балейнье, - улыбаясь, тихонько сказал иезуит, надеюсь, я был на месте, когда возвратил вам ваш орден... когда мадемуазель де Кардовилль не дала вам задушить меня, назвав меня своим освободителем!.. Право, девочки, он чуть меня не задушил: несмотря на его годы, у него рука железная. Ха-ха-ха! Впрочем, пруссаки и казаки знают это еще лучше меня...
Этими словами иезуит ловко напомнил о своих услугах. Мадемуазель де Кардовилль сообщила маршалу, что Роден очень опасный человек, что она была им одурачена, но отец Розы и Бланш в заботах и огорчениях забыл предупредить Дагобера. Впрочем, солдат инстинктивно не доверял иезуиту, несмотря на все благоприятные признаки; он был слишком научен опытом, чтобы всему этому верить. Поэтому он отрывисто заметил:
- Ладно, тут дело не в том, какая у меня рука, а...
- Если я и намекнул на пылкость вашего характера, - келейно сказал Роден, продолжая приближаться к сестрам круговыми движениями пресмыкающегося, свойственными ему, - то это только при воспоминании о тех маленьких услугах, какие я имел счастье вам оказать...
Дагобер пристально взглянул на Родена, опустившего при этом свои вялые веки, и сказал:
- Во-первых, порядочный человек никогда не напомнит об услугах, какие он оказал, а вы уже в третий раз возвращаетесь к этому вопросу...
- Но, Дагобер, - шепнула ему Роза, - если речь идет об отце...
Солдат жестом попросил девушку замолчать и предоставить говорить ему. Продолжая смотреть в глаза Родену, солдат прибавил:
- Хитрая вы штучка... ну да ведь и я старый воробей.
- Я хитрый? - простодушно сказал Роден.
- Ладно... знаю. Вы думаете; вы меня обошли вашими ловкими фразами? Нет, сорвалось! Слушайте: кто-то из вашей шайки святош стащил у меня крест... вы его мне отдали... Ладно. Кто-то из той же шайки похитил девочек... вы их привели обратно... Ладно... Вы донесли на этого предателя д'Эгриньи... Так... Но что же это доказывает? Во-первых, что вы настолько низки, что были участником этой банды, во-вторых, что вы же имели низость на нее донести. Оба эти поступка достаточно гнусны, и поэтому вы мне очень подозрительны. Проваливайте, проваливайте... смотреть на вас - вредно для девочек...
- Но...
- Без "но"!.. Когда такой штукарь принимается за добрые дела, под этим скрывается какая-нибудь мерзость... Надо остерегаться, и я остерегаюсь.
- Я понимаю, - холодно заметил Роден, негодуя, что не может обойти солдата, - что это недоверие победить нельзя... Но вы хотя бы подумали, какая мне выгода вас обманывать?
- Уж не без умысла, видно, вы сюда забрались, если вас нельзя выжить отсюда.
- Да ведь я сказал вам, зачем я пришел!
- С вестями о маршале, не так ли?
- Именно так! У меня есть о нем свежие новости... - И снова отойдя к двери, Роден приблизился к девушкам: - Да, милые девочки, у меня есть вести о вашем отце!
- Пойдемте ко мне... там вы их и расскажете.
- Как? У вас хватит жестокости лишить этих милых девочек вестей об их...
- Черт возьми! - загремел Дагобер. - Неприятно мне выбрасывать за дверь человека ваших лет... а, видно, придется... Кончится это или нет?
- Ну пойдемте... пойдемте, - кротко заметил Роден, - не сердитесь на такого старика, как я... стоит ли? Пойдемте к вам; я расскажу вам все одному, и вы будете раскаиваться, что не дали мне говорить при барышнях... это будет вам наказанием... злюка вы эдакий!
И говоря это, Роден с новыми поклонами прошел вперед Дагобера, скрывая досаду и злобу на него, а солдат, уходя из комнаты, подмигнул девушкам.
Сестры остались одни. Через четверть часа, не больше, Дагобер вернулся.
- Дагобер... ну что? Какие новости об отце? - спросили девушки с живейшим любопытством.
- Этот старый колдун все знает... знает и господина Робера... Все это еще более усиливает мои подозрения... - задумчиво отвечал солдат.
- А какие же вести об отце? - спросила Роза.
- Один из друзей этого негодяя (я не могу иначе его называть) встретил маршала в двадцати пяти лье отсюда, и ваш отец, зная, что он едет в Париж, послал вам сказать, что он здоров и надеется скоро увидать вас.
- Ах, какое счастье! - воскликнула Роза.
- Видишь, ты был не прав, подозревая этого бедного старичка, прибавила Бланш; - ты так грубо с ним обошелся.
- Может быть!.. Только я в этом не раскаиваюсь.
- Отчего?
- Есть на то у меня причина... И одна из наиболее веских это та, что когда он начал около вас круги делать, меня, не знаю почему, мороз прохватил, даже кровь застыла... я, пожалуй, не так испугался бы, если бы к вам подползала змея... Я знаю, что при мне он вам зла сделать не мог бы, а все-таки, несмотря на все его услуги, я насилу сдерживался, чтобы не выкинуть его за окошко... А так как я не имею привычки высказывать таким путем свою благодарность, то поневоле станешь остерегаться людей, которые внушают своим видом такие мысли...
- Добрый Дагобер, тебя делает таким подозрительным привязанность к нам, - ласково сказала Роза. - Это доказывает, как сильно ты нас любишь!
- Да... как ты любишь своих деток, - прибавила Бланш, подходя к Дагоберу и обмениваясь с сестрой многозначительным взглядом, как будто обе они затеяли какой-то заговор в отсутствие солдата.
Но Дагобер, на которого нашла недоверчивость, взглянул на сироток и, покачав головой, проговорил:
- Гм, что-то вы уж больно ластитесь... верно, о чем-нибудь просить будете?
- Ну да... ты знаешь, мы ведь никогда не лжем... только будь справедлив, Дагобер, это самое главное...
И обе девушки подошли к солдату, обняли его и улыбнулись ему самым обольстительным образом, заглядывая в глаза.
- Ну, ну, говорите уж скорее, что вам надобно? - сказал Дагобер, взглянув на них поочередно. - Я должен крепко держаться... должно быть, просьба нешуточная... по всему видно.
- Слушай: ты, такой храбрый, добрый, справедливый, ты, который всегда нас хвалил за то, что мы мужественны, как и следует дочерям солдата...
- К делу скорее... к делу! - говорил Дагобер, которого не на шутку напугало красноречивое вступление.
Девушка хотела продолжать, когда в дверь тихонько постучали: урок, данный Жокрису, которого Дагобер сейчас же выгнал из дома, явился спасительным примером.
- Кто там? - спросил Дагобер.
- Я, Жюстен, господин Дагобер, - отвечал голос за дверью.
- Войдите.
Вошел слуга. Это был человек преданный и честный.
- Что надо? - спросил Дагобер.
- Господин Дагобер, - сказал Жюстен, - приехала какая-то дама в карете. Она послала своего выездного лакея спросить, не может ли она видеть его светлость герцога и барышень... Когда же ей сказали, что герцога нет дома, она просила доложить барышням, что приехала за сбором пожертвований.
- А вы видели эту даму? Как ее фамилия?
- Она этого не сказала, но видно, что барыня важная... Прекрасная карета... слуги в ливрее.
- Эта дама приехала за сбором пожертвований, - сказала Роза Дагоберу, вероятно, для бедных. Ей сказали, что мы дома... Мне кажется, что неудобно будет не принять ее?
- Как ты думаешь, Дагобер? - спросила Бланш.
- Дама... Ну, это другое дело... это не тот старый колдун... да ведь, кроме того, я буду с вами... Жюстен, проси ее сюда...
Слуга вышел.
- Что это, Дагобер, ты, кажется, уже не доверяешь и этой незнакомой даме?
- Послушайте, дети: кажется, я не имел никакого основания не доверять своей жене, такой превосходной женщине? Не правда ли? А это не помешало ей предать вас в руки святош... причем она совсем не думала, что делает дурное дело, а желала только угодить негодяю-духовнику...
- Бедная женщина! А ведь это правда... хотя она очень нас любила!.. задумчиво промолвила Роза.
- Давно ли ты имел от нее весточку? - спросила Бланш.
- Третьего дня. Она здорова; воздух той деревеньки, где находится приход Габриеля, ей очень полезен.
В это время дверь отворилась и в комнату вошла княгиня де Сен-Дизье, любезно раскланиваясь.
В руке у нее был красный бархатный мешочек, какие обыкновенно употребляют для сбора в церквах.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

58 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:04 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
49. СБОР ПОДАЯНИЙ


Мы уже говорили, что княгиня де Сен-Дизье умела, когда нужно, быть очаровательной и надевать маску благожелательности. Кроме того, сохранив с юности галантные привычки и на редкость вкрадчивое кокетство, она так же применяла их для своих ханжеских интриг, как раньше извлекала из них выгоду в любовных похождениях. Будучи светской дамой, с присущей для них сдержанностью, она умела присоединять к обаянию внешности оттенок сердечной простоты и благодаря этому получала возможность превосходно разыгрывать роль _простодушной женщины_. Такой она появилась перед дочерьми маршала Симона и перед Дагобером. Изящное платье из серого муара, очень туго стягивавшее чересчур полную талию, черная бархатная шляпа и белокурые локоны, обрамлявшие лицо с тройным подбородком, хорошо сохранившиеся зубы, приветливая улыбка и ласковый взгляд придавали ей выражение самого любезного благожелательства.
Не только девушки, но и Дагобер, несмотря на его дурное настроение, почувствовал невольное расположение к любезной даме, которая с самым изящным поклоном и ласковой улыбкой спросила:
- Я имею удовольствие говорить с барышнями де Линьи?
Роза и Бланш, не привыкшие, чтобы их называли почетным титулом их отца, сконфузились и молча переглянулись.
Дагобер, желая их выручить, сказал княгине:
- Да, мадам, эти девушки - дочери маршала Симона, но они привыкли, чтобы их звали просто сестрами Симон.
- Я не удивляюсь, - отвечала княгиня, - что скромность является одной из добродетелей дочерей маршала. Но надеюсь, что они меня простят за то, что я назвала их славным именем, напоминающим о доблестной победе их отца, его бессмертном подвиге.
При этих лестных, ласковых словах Роза и Бланш с благодарностью взглянули на княгиню де Сен-Дизье, а Дагобер, гордый похвалами маршалу и его дочерям, почувствовал, что его доверие к сборщице подаяний возрастает. А она продолжала трогательно и задушевно:
- Я явилась к вам с просьбой о помощи, будучи вполне уверена, что дочери маршала Симона, следуя примеру благородного великодушия отца, не откажут в ней. Мы устроили общество вспомоществования жертвам холеры; я одна из дам-патронесс и смею уверить вас, что всякое пожертвование будет принято с живейшей благодарностью...
- Благодарить должны мы, что вы удостоили вспомнить о нас в этом добром деле, - сказала Бланш.
- Позвольте, мадам, я сейчас принесу то, что можем пожертвовать, прибавила Роза и, обменявшись взглядом с сестрой, направилась в спальню.
- Мадам, - почтительно заметил Дагобер, совсем очарованный словами и манерами княгини, - прошу вас, окажите нам честь и присядьте, пока Роза сходит за кошельком.
Затем солдат с живостью заметил:
- Извините меня, что я смею называть дочерей маршала по имени, но ведь они выросли на моих руках...
- После отца у нас нет друга лучше, нежнее и преданнее, чем Дагобер! прибавила Бланш.
- Я этому верю, - отвечала княгиня, - вы с сестрой достойны такой любви и преданности. Подобные чувства делают честь тому, кто их питает, равно как и тому, кто их умел внушить, - прибавила она обращаясь к Дагоберу.
- Клянусь, мадам, это правда... - отвечал Дагобер. - Я горжусь этим чувством... А вот и Роза со своим богатством...
В эту минуту вошла Роза с довольно туго набитым кошельком из зеленого шелка.
Княгиня несколько раз незаметно для Дагобера оглядывалась, как будто кого-то поджидала.
- Мы хотели бы, - сказала Бланш, - предложить больше... но это все, что у нас есть.
- Как, золото? - сказала святоша, увидев, как сквозь петли кошелька сверкнули луидоры. - Но ведь ваш скромный дар редкая щедрость. - Затем, глядя с умилением на девушек, княгиня добавила. - Несомненно, эта сумма предназначалась на развлечения и наряды? Дар от этого становится еще более трогательным... Я не переоценила ваши сердца... Вы обрекаете себя на лишения, которые часто столь тягостны для девушек.
- О мадам... - смущенно сказала Роза. - Поверьте, что наш дар - вовсе не лишение...
- Верю вам, - любезно перебила ее княгиня, - вы слишком хороши, чтобы нуждаться в излишних изощренностях туалета, а ваша душа слишком прекрасна, чтобы не предпочесть наслаждение, получаемое от дел милосердия - всякому другому удовольствию.
- Мадам...
- Ну полноте, не конфузьтесь, в мои годы не льстят... Я говорю вам это, как мать... да что, я вам ведь в бабушки гожусь! - сказала княгиня, улыбаясь и принимая вид _простодушной женщины_.
- Мы очень будем рады, если наше подаяние облегчит участь кого-нибудь из страдальцев, - сказала Роза. - Их мучения, несомненно, ужасны.
- Да... ужасны... - грустно проговорила ханжа. - Их утешает только общее сочувствие всех классов общества... В качестве сборщицы подаяний я могу, более чем кто-либо, оценить благородную преданность, которая является даже заразительной, потому что...
- Видите, девочки! - с победоносным видом прервал княгиню Дагобер, желая воспользоваться ее словами как предлогом для отказа девочкам. Видите, что говорит эта дама? В некоторых случаях преданность тоже становится своего рода заразой... а что может быть хуже заразы и...
Солдат не мог продолжать, потому что вошедший слуга сказал ему, что кто-то желает его немедленно видеть. Княгиня искусно скрыла радость, вызванную этим обстоятельством, ловко подстроенным ею же, благодаря которому солдат был на время удален.
Дагобер с большим неудовольствием согласился выйти. Но, уходя, он обменялся многозначительным взглядом с княгиней, и сказал:
- Благодарю вас, мадам, за ваши последние слова о том, что преданность заразительна. Прошу вас, повторите их девушкам, и вы окажете им, их отцу и мне громадную услугу... Я сейчас вернусь... я непременно желаю еще раз поблагодарить вас. - Затем, проходя мимо девочек, он шепнул им: Слушайтесь эту добрую даму, дети, лучше ничего и придумать нельзя...
И он вышел, почтительно кланяясь княгине.
Когда солдат ушел, княгиня, как ни велико было ее желание воспользоваться его отсутствием, чтобы выполнить поручения, только что полученные ею от Родена, начала, однако, очень издалека, непринужденным тоном:
- Я не совсем хорошо поняла последние слова вашего старого друга... или, лучше сказать, он не так понял мои последние слова... Когда я говорила о великодушной заразительности преданности, я была далека от мысли порицать это чувство... напротив, я глубоко им восхищаюсь.
- Не правда ли, мадам? - живо воскликнула Роза. - Мы так и поняли ваши слова.
- И как они теперь для нас кстати! - прибавила Бланш, переглянувшись с сестрой.
- Я уверена, что такие благородные сердца, как ваши, должны были меня правильно понять... - продолжала святоша. - Несомненно, преданность заразительна, но эта заразительность полна великодушия и героизма. Если бы вы знали, чему я бываю ежедневно свидетельницей: сколько я вижу трогательных, восхитительных поступков, проявлений высокого мужества! Я иногда трепещу при виде этого от радостного восторга. Да... да... Слава и благодарение Богу! - набожно добавила княгиня. - Кажется, все сословия, все возрасты соперничают в христианском усердии и в подвигах милосердия. Ах! Если бы вы видели эти больницы для оказания первой помощи заболевшим. Какие там совершаются подвиги самоотвержения! Бедные и богатые, молодые и старые, женщины и мужчины, - все стараются помочь... ухаживать за больными... поддерживать их мужество... и считают это за честь и благочестивое дело...
- И эти мужественные люди выказывают такую преданность при уходе за совершенно посторонними им людьми! - сказала Роза сестре с почтительным изумлением.
- Конечно... конечно... - продолжала ханжа. - Да вот вчера, во временную больницу, устроенную около вашего дома и переполненную больными из простонародья, пришла одна моя знакомая дама с двумя дочерьми, такими же юными, прелестными и милосердными, как вы, и они, как настоящие смиренные служительницы Господа, предложили свои услуги докторам, чтобы ходить за теми больными, каких им назначат.
При этих словах княгини, коварно рассчитанных на то, чтобы воспламенить до героизма великодушные помыслы сестер, Роза и Бланш обменялись взглядом, который нельзя описать словами, Роден из волнения, какое они выказали, узнав о внезапной болезни гувернантки, поспешил извлечь выгоду и поручил княгине действовать сообразно с обстоятельствами. Ханжа, внимательно наблюдая за производимым ею впечатлением, продолжала:
- Конечно, между этими самоотверженными людьми немало и священников... Особенно один из них... ангел по наружности... сошедший, кажется, с неба для утешения несчастных женщин... аббат Габриель...
- Аббат Габриель? - с радостным изумлением воскликнули сестры.
- Вы его разве знаете? - притворилась изумленной княгиня.
- Как же не знать... он спас нам жизнь! Мы погибли бы без него при кораблекрушении.
- Аббат Габриель спас вам жизнь? - продолжала притворяться госпожа де Сен-Дизье. - Вы не ошибаетесь?
- О нет, нет!.. Раз вы говорите о мужественном самопожертвовании... то это, несомненно, он...
- Да его и узнать легко, - наивно заметила Роза, - он красив, как архангел!
- У него длинные белокурые локоны, - прибавила Бланш.
- И такие добрые, кроткие голубые глаза, что стоит взглянуть на них, так уже чувствуешь умиление, - сказала Роза.
- Тогда сомнения нет, это он! - продолжала святоша. - Следовательно, вы поймете, каким пламенным обожанием он окружен и как неотразимо вдохновляет пример его милосердия. Если бы вы слышали, как еще сегодня утром он говорил с восторженным удивлением о великодушных женщинах, имеющих благородное мужество приходить в обитель страдания, чтобы утешать других женщин и ухаживать за ними. Сознаюсь, что хотя Господь предписывает нам кротость и смирение, тем не менее сегодня утром, слушая аббата Габриеля, я не могла не почувствовать известной благоговейной гордости; да, я невольно приняла также и на свой счет те похвалы, с какими он обращался к женщинам, которые, по его трогательному выражению, казалось, относились к каждой больной, как к любимой сестре, и становились перед нею на колени, расточая ей свои заботы.
- Слышишь, сестра, - сказала Бланш с восторгом, - как можно гордиться, заслужив такие похвалы!
- О да! - продолжала княгиня, притворяясь невольно увлеченной. - Тем более что когда он произносит эти похвалы во имя человечества, во имя Бога, то можно думать, что его устами говорит сам Господь!
- Мадам! - сказала Роза, сердце которой трепетало от воодушевления, внушенного этими словами. - Матери у нас нет... отец в отъезде... а вы кажетесь такой доброй и благородной... Не откажите нам в совете...
- В каком совете, дитя мое? - с вкрадчивой ласковостью сказала княгиня. - Ведь вы позволите мне называть вас так?.. Это более подходит для моего возраста...
- Нам будет только приятно, если вы будете так нас звать! - сказала Бланш. Затем она продолжала: - У нас была гувернантка, очень к нам привязанная... Сегодня ночью она заболела холерой...
- О Боже! - воскликнула ханжа с притворным участием. - Как же она себя теперь чувствует?
- Увы! Мы этого не знаем!
- Как? Вы ее еще не видали?
- Не обвиняйте нас в равнодушии или в неблагодарности... - грустно заметила Бланш. - Вина не наша, что мы не около нее!
- Кто же вам помешал?
- Дагобер... наш старый друг, которого вы сейчас видели.
- Он?.. Но отчего же он не допустил вас исполнить свой долг?
- Значит, правда, что быть около нее наш долг?
Госпожа де Сен-Дизье с хорошо разыгранным изумлением смотрела поочередно на обеих девушек и, наконец, сказала:
- И это вы, вы, девушки с таким благородным, великодушным сердцем, задаете мне такой вопрос? Вы меня спрашиваете, долг ли это ваш?
- Наша первая мысль была бежать к ней, уверяем вас, сударыня, но Дагобер нас так любит, что вечно за нас дрожит и боится...
- А тем более теперь, когда нас поручил ему отец; в своей нежной заботе о нас он преувеличивает опасность, которой мы можем подвергнуться при посещении гувернантки!
- Сомнения этого достойного человека вполне понятны... - сказала святоша, - но его страх действительно преувеличен. Вот уже много дней, как я и многие мои знакомые посещаем больницы, и никто из нас не заболел... Да теперь доказывают, что холера вовсе не заразна... так что вы можете быть спокойны...
- Есть опасность или нет, - заметила Роза, - это все равно, если нас призывает долг.
- Конечно, милые дети, иначе она вас могла бы укорить в неблагодарности и трусости. Кроме того, - прибавила лицемерно ханжа, - недостаточно заслужить уважение людей... Надо подумать, как бы заслужить милость Божью и для себя и для своих... Вы говорите, что потеряли вашу матушку?
- Увы, да!
- Ну вот! Хотя, конечно, надо надеяться, что она находится в числе избранных, как приявшая христианскую кончину... Ведь она приобщалась и исповедалась перед смертью? - добавила княгиня как бы мимоходом.
- Мы жили в глуши, в Сибири, - грустно отвечала Роза. - Матушка умерла от холеры... а священника поблизости не было...
- Неужели? - с притворным ужасом воскликнула княгиня. - Неужели мать ваша умерла без напутствия?..
- Мы с сестрой одни молились за нее, как умели, и оплакивали, а Дагобер вырыл могилу, где она и покоится! - сказала Роза с глазами, полными слез.
- Ах, бедные девочки! - воскликнула святоша с притворным отчаянием.
- Что с вами? - спросили испуганные сироты.
- Увы! Несмотря на нравственные качества вашей матери, она еще не в раю с избранными!
- Что вы говорите?
- К несчастью, она умерла без покаяния, и ее душа еще мучится в чистилище, ожидая, когда Господь смилуется над ней благодаря молитвам, воссылаемым за нее отсюда.
У госпожи де Сен-Дизье при этих словах был такой убитый, безутешный и печальный вид, что девушки, с их глубоким дочерним чувством, чистосердечно поверили страхам княгини за их мать и с наивной горестью упрекали себя в том, что так долго не имели понятия об особом значении чистилища. Святоша очень хорошо поняла, какое действие оказала на сирот ее лицемерная ложь, и продолжала с притворным участием:
- Не отчаивайтесь, дети мои: рано или поздно Господь призовет к Себе вашу мать. Кроме того, разве вы сами не можете ускорить ее освобождение?
- Мы? Но как? О, скажите! Ваши слова так напугали нас, мы испугались за нашу бедную мать!
- О бедные дети! Какие они милые! - сказала княгиня с умилением, пожимая руки сирот. - Знайте же, - продолжала она, - вы можете многое сделать для вашей матери. Скорее чем кто-либо, вы сможете умолить Господа, чтобы Он взял эту бедную душу из чистилища и водворил ее в раю.
- Каким образом, как?
- Заслужив Его милость похвальным поведением. Вот, например, исполняя долг преданности и благодарности в отношении вашей гувернантки, вы, несомненно, угодите Богу. Я убеждена, что, как говорит и аббат Габриель, это - доказательство самого высшего христианского милосердия, и оно будет зачтено Господом, которому особенно приятны молитвы дочерей за мать; благородные, добрые дела заслужат ей прощение.
- А! Значит, уже дело касается не одной нашей больной! - воскликнула Бланш.
- Вот Дагобер! - сказала Роза, прислушиваясь к шагам поднимавшегося по лестнице солдата.
- Успокойтесь, мои милые... и не говорите ничего этому превосходному человеку... - поспешно заметила княгиня. - Он только понапрасну испугается и будет препятствовать вашему великодушному намерению...
- Но как же узнать, где находится наша гувернантка? - сказала Роза.
- Доверьтесь мне... я все разузнаю, - шепнула святоша. - Я побываю у вас еще, и мы составим заговор... да, заговор... для скорейшего спасения души вашей бедной матери...
Только что она успела с лицемерной набожностью сказать эти слова, как в комнату с сияющим лицом вошел Дагобер. Он не заметил волнения девушек, несмотря на то, что они плохо его скрывали.
Госпожа де Сен-Дизье, желая отвлечь внимание солдата, подошла к нему и любезно проговорила:
- Я не хотела уходить, месье, не выразив вам похвал, каких заслуживают прекрасные качества ваших питомиц!
- Ваши слова меня не удивляют, мадам, но все же радуют. Ну, я надеюсь, вы внушили этим упрямым головкам все, что следует относительно заразы...
- Будьте спокойны! - перебила его княгиня, обмениваясь взглядом с девушками. - Я сказала им все, что нужно, и мы друг друга теперь хорошо понимаем.
Эти слова доставили Дагоберу большое удовольствие, а госпожа де Сен-Дизье, ласково простившись с сиротами, отправилась в своей карете к Родену, ожидавшему ее неподалеку в фиакре, чтобы сообщить ему о результате свидания.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

59 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:06 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
50. ГОСПИТАЛЬ


Среди многочисленных временных больниц, устроенных в разных кварталах Парижа во время холеры, одна была размешена по улице Белой Горы, в доме некого частного лица, предоставившего для этой цели просторный первый этаж.
Надо сказать, к чести парижского населения, не только всевозможные пожертвования поступали в изобилии в эти больничные филиалы, но и лица разных сословий, светские люди, рабочие, промышленники, художники приходили в них для дежурства днем и ночью, чтобы наблюдать за порядком и активно заботиться об этих импровизированных лазаретах, а также чтобы помочь докторам в исполнении противохолерных предписаний. Женщины всех сословий разделяли этот порыв великодушного братства во имя облегчения участи несчастных; и если бы не щепетильная скромность особ, о которых мы собираемся говорить, мы могли бы назвать - среди тысячи других - двух молодых очаровательных женщин, из которых одна, принадлежа к аристократии, а другая к зажиточной буржуазии, приходили каждое утро в течение тех пяти-шести дней, когда эпидемия наиболее обострилась, разделять с достойными уважения сестрами милосердия опасные и скромные заботы, которые те расточали бедным больным, приносимым в этот лазарет одного из кварталов Парижа.
Указанные факты братского милосердия и много других, происходивших в наши дни, свидетельствуют, насколько лживы и претенциозны наглые заявления некоторые ультрамонтанов. Послушать их или монахов, так кажется, что только они одни и способны, в силу отрешенности от всех земных привязанностей, дать миру чудесные примеры самоотречения и пылкого милосердия, составляющих гордость человечества. Послушать их, так нет в обществе ничего, что могло бы сравниться с мужеством и преданностью священника, который идет напутствовать умирающего; нет никого, более достойного восхищения, чем траппист, который - можно ли этому поверить! доводит евангельское самоотречение до того, что вспахивает и обрабатывает землю, принадлежащую его ордену! Разве это не божественно? Вспахивать и засеивать _землю, плоды которой будут принадлежать вам!_ Поистине это подлинный героизм; и мы восхищаемся им изо всех сил.
Признавая все то хорошее, что свойственно хорошему священнику, мы скромно спрашиваем, являются ли монахами, клириками или священниками следующие лица:
Доктора для бедных, в любой час днем и ночью посещающие нищенские жилища несчастных и во время холеры тысячи раз бесстрашно и самоотверженно рисковавшие своей жизнью? Ученые, молодые практиканты, подвергающие себя для пользы науки и человечества опасностям опытов, как показала, например, последняя эпидемия желтой горячки в Испании?..
Разве их поддерживало в великодушном рвении безбрачие? Разве им мешали жертвовать собой семейные радости домашнего очага? Нисколько. Ни один из них не отказался от радостей мира. Большинство из них имело жен и детей, и именно потому, что им были знакомы все радости отцовства, у них хватало мужества обречь себя на смерть для спасения жен и детей своих братьев; если они могли поступать столь мужественно, то потому, что поступали по вечным заветам создателя, который, сотворив человека, предназначил его для наслаждения радостями семейной жизни, а не обрек его на бесплодное одиночество монастыря.
А тысячи земледельцев и деревенских пролетариев, возделывающих в поте лица землю, _да еще не свою, а чужую_, за едва достаточную для пропитания семьи плату? Разве они трапписты?
А принадлежат ли (это может показаться ребяческой наивностью, но это неопровержимо) к монахам, клирикам и церковникам - люди, бесстрашно бросающиеся в пламя для спасения жизни и имущества совершенно неизвестных им лиц, рискующие жизнью тысячи раз без всякой гордости, не придавая своим подвигам никакого значения, довольствуясь за это солдатским пайком да мундиром пожарного, не приписывая себе особой монополии на мужество и самоотвержение и не ожидая причисления за это к лику святых? И все же мы думаем, что те храбрые пожарные, рисковавшие жизнью во многих пожарах, вырвавшие из пламени стариков, женщин и детей и спасшие целые города от опустошений огня, _по крайней мере_ имеют такие же заслуги перед Богом и человечеством, как святой Поликарп, святой Фрюктюе, святой Приве и другие подобные им святые.
Нет, нет! Благодаря нравственным правилам всех веков, всех народов, всех философских учений, благодаря постепенному развитию человечества, чувства милосердия, преданности и братства сделались у людей почти прирожденными инстинктами и сами собой развиваются у человека, особенно если он пользуется условиями сколько-нибудь счастливой жизни, для которой он создан Богом.
Нет, нет! Не только между ультрамонтанами, как хотят уверить некоторые интриганы и крикуны из их партии, сохранились самоотречение и самоотверженность. И в теории и на практике Марк Аврелий стоит святого Иоанна. Платон - святого Августина, Конфуций - святого Иоанна Златоуста. С древних времен до наших дней _материнство, дружба, любовь, наука, слава, свобода_ проповедовались, - если отрешиться от религиозной нетерпимости, целым рядом славных деятелей и достойных поклонения мучеников за идею, которых можно сравнить со святыми и мучениками, занесенными в календари. Да, повторяем, никогда монашествующая братия, хвастающая своим самоотречением, не сделала для людей больше, чем сделали в ужасное время эпидемии холеры эти молодые весельчаки, прелестные, кокетливые женщины, художники-язычники, ученые-пантеисты, доктора-материалисты!
Прошло два дня, с тех пор как княгиня де Сен-Дизье была у сирот. Десять часов утра. Ночные дежурные передавали дежурство дневным добровольцам.
- Ну что, господа, как дела? - спрашивал один из вновь прибывших. - Не уменьшился подвоз больных за ночь?
- Нет, к несчастью... Врачи говорят, что эпидемия достигла высшей точки.
- Остается надеяться, что она теперь начнет уменьшаться!
- А из числа тех, кого мы пришли сменять, нет заболевших?
- Нас было одиннадцать, а осталось девять.
- Грустно... А кто заразился?
- Одна из жертв... молодой офицер, кавалерист в отпуску... двадцати пяти лет... Его поразило вдруг... Через каких-нибудь четверть часа он был готов... Это нас ужасно поразило, хотя подобные вещи случались и раньше.
- Бедный молодой человек!
- И какой он был мастер утешать и поднимать дух больных... Многих, заболевших скорее от страха, ему удалось совсем поставить на ноги...
- Жаль беднягу... Зато какая благородная смерть! Она не менее мужественна, чем смерть в битве!
- Да, с ним в усердии и мужестве может, пожалуй, потягаться только тот священник с ангельским лицом, которого зовут аббатом Габриелем. Он тоже почти без отдыха переходит от одного больного к другому, ухаживая за всеми. Никого-то он не забудет! Его утешения исходят из глубины сердца, а вовсе не являются заученными банальностями, произносимыми из профессионального долга. Я видел, как он оплакивал смерть одной несчастной, которой сам и глаза закрыл после ужасной агонии. Ах! Если бы все священники походили на него!
- Еще бы! Что может быть достойнее хорошего священника!.. Ну, а другая жертва?
- Ах, какая ужасная смерть... Не будем об этом говорить... И без того эта потрясающая картина стоит у меня перед глазами.
- Холера?
- Если бы только она, я не испугался бы так этой смерти.
- Что же это за смерть?
- Ужасная история!.. Дня три тому назад сюда привезли человека, заболевшего холерой... Вы, верно, слыхали о нем? Это укротитель зверей Морок, на представления которого в Порт-Сен-Мартен сбегался весь Париж.
- Как же, помню. Еще он разыгрывал пантомиму с участием прирученной черной пантеры.
- Ну да! Я сам был на том представлении, когда какой-то индус, говорят на пари, убил эту пантеру... Ну вот у этого самого Морока, кроме холеры, оказалась еще ужасная болезнь!
- Какая же?
- Бешенство!
- Он взбесился?
- Да... он признался, что за несколько дней до этого его укусила одна из его сторожевых собак. К несчастью, признание было сделано уже поздно, после страшного приступа, стоившего жизни несчастному, которого мы оплакиваем.
- Как же это произошло?
- Морок занимал комнату вместе с тремя другими больными. Вдруг в припадке бешенства он вскочил с ужасными криками... и как безумный бросился в коридор... Несчастный наш товарищ побежал к нему и хотел его схватить. Борьба довела бешенство Морока до страшных пределов; он бросился на нашего товарища, старавшегося его удержать, начал его кусать, грызть... и затем упал в конвульсиях.
- В самом деле ужасно... И, несмотря на помощь, жертва Морока?..
- Умер сегодня в страшных мучениях. От этого потрясения у бедняги сделалось острое воспаление мозга.
- А Морок умер?
- Не знаю... Его должны были снести в госпиталь связанного, воспользовавшись его обессиленностью после припадка. Пока его заперли в комнате наверху.
- Но он безнадежен?
- Вероятно... врачи дают ему не более суток.
Беседующие находились в большой комнате первого этажа, служившей приемной для добровольных санитаров, окна которой выходили на двор.
- Боже! Посмотрите-ка! - воскликнул один из собеседников, выглянув в окно. - Какие прелестные девушки вышли из этой красивой кареты... И как они похожи... Вот удивительное сходство!
- Верно, близнецы... Бедняжки, они в трауре... наверно, оплакивают смерть отца или матери?
- Кажется, они идут сюда...
- Да... входят на крыльцо...
Вскоре в приемную вошли Роза и Бланш, робкие, взволнованные, но с огнем лихорадочной решимости в глазах.
Один из мужчин, сжалившись над их смущением, подошел к ним и с любезной предупредительностью спросил:
- Что вам угодно, сударыни?
- Здесь больница улицы Белой Горы? - спросила Роза.
- Здесь, мадемуазель.
- Дня два тому назад сюда была привезена одна дама, Августина дю Грамблей. Можем ли мы ее видеть?
- Я должен вам заметить... мадемуазель... что посещение больных далеко не безопасно.
- Мы желаем видеть очень близкого и дорогого нам друга! - заметила Роза кротким, но твердым голосом, который достаточно говорил о презрении к опасности.
- Я не могу вам сказать, здесь ли эта дама... Но если вам угодно будет войти сюда налево, вы застанете в кабинете сестру Марту, которая может дать нужные сведения.
- Благодарю вас, месье! - сказала Бланш, грациозно кланяясь, и обе сестры вошли в указанную им комнату.
- Поистине они прелестны! - сказал их собеседник, провожая сестер взором. - Жаль будет, если...
Кончить он не успел... В соседних комнатах раздался страшный шум, сопровождаемый криками страха и ужаса. Сразу открылись двери из внутренних комнат, и толпа больных, полуодетых, бледных, худых, с искаженными от ужаса лицами, ворвалась в переднюю с криками: "Помогите... Помогите... Бешеный!"
Трудно описать отчаянную и яростную свалку, происходившую в единственных дверях комнаты, через которые стремилась разом выйти вся эта толпа людей, объятых паническим ужасом, толкавших, валивших и топтавших друг друга, чтобы скорее скрыться от угрожавшей им опасности. И в ту минуту, когда последний из больных, полураздавленный и смятый бежавшими во время этой свалки, прополз через зал на окровавленных руках, Морок, причина этого ужаса... Морок показался. Он был ужасен... Кусок одеяла опоясывал бедра. Бледный израненный торс был обнажен, как и ноги, на которых видны были обрывки веревок, только что разорванных им. Густые желтые волосы Морока стояли дыбом... Борода торчала во все стороны, словно в лихорадке, глаза, налитые кровью и безумно вращавшиеся в своих орбитах, блестели как стеклянные; пена клубилась изо рта; время от времени он испускал гортанные хриплые крики; вены на его железных руках напряглись так, что готовы были лопнуть; крючковатые пальцы судорожно хватали воздух, а двигался он скачками как хищный зверь. В ту минуту, когда Морок достиг уже двери, через которую спаслись убегавшие, кто-то из прибежавших на шум успел ее запереть так же как и двери, которые соединяли залы лазарета. Морок оказался пленником. Он бросился к окну, чтобы выломать его и выпрыгнуть во двор, но при виде зеркальной поверхности стекол он внезапно остановился и отступил, охваченный непобедимым ужасом, какой чувствуют страдающие водобоязнью ко всем блестящим предметам, особенно к зеркалам.
Вскоре больные, столпившиеся на дворе, увидали через окно, как мечется по комнате бешеный, изнемогая в яростных усилиях отворить какую-нибудь из запертых дверей; увидав безуспешность своих попыток, он начинал быстро кружиться по зале, как зверь в клетке, испуская дикие крики. Вдруг в толпе послышался возглас отчаяния и страха. Морок увидал маленькую дверь, ведущую в комнату сестры Марты, куда прошли Роза и Бланш. Он рванул за ручку и успел немного приотворить, несмотря на то, что ее держали изнутри. И толпа с ужасом увидала напряженные изо всех сил руки сестры Марты и девушек, ухватившихся за дверь и пытавшихся ее удержать.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

60 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:07 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
51. БЕШЕНСТВО


Когда больные, наблюдавшие за бешеным, увидали, с каким остервенением Морок силился отворить дверь комнаты сестры Марты, их ужас удвоился.
- Сестра погибла! - закричали они.
- Дверь не выдержит...
- А другого выхода нет...
- С ней еще какие-то две девушки в трауре...
- Нельзя же оставлять женщин в добычу этому зверю!.. За мной, друзья!.. - крикнул один из здоровых зрителей, бросаясь к крыльцу.
- Поздно!.. Вы погибнете понапрасну!.. - кричали другие, стараясь его удержать.
В эту минуту раздались новые крики:
- Вот аббат Габриель!
- Он спускается сверху... он бежит на шум!
- Спрашивает, что такое...
- Что он хочет делать?..
Габриель во время этой суматохи напутствовал умирающего. Узнав, что Морок разорвал веревки, которыми его связали, и вылез через слуховое окно из комнаты, в которой он был заперт, молодой миссионер, надеясь только на свое мужество, бросился предупредить большое несчастье. За ним следом, по его приказанию, бежал служитель с жаровней, полной горящих углей, на которых калилось добела железо. К прижиганию приходилось прибегать в отчаянных случаях при заболевании холерой.
Ангельское лицо Габриеля было бледно, но неустрашимое спокойствие сияло на благородном челе. Отстраняя на своем пути всех, кто мешал ему пройти, он прямо направился к двери в приемную. В ту минуту, когда он к ней подходил, один из больных сказал ему жалобным голосом:
- Ах, господин аббат, все кончено. Те, кто находятся во дворе и смотрят через окна, говорят, что сестра Марта погибла...
Габриель ничего не ответил и тронул ключ двери. Но прежде чем проникнуть в комнату, где был заперт Морок, он быстро обернулся к служителю и спросил твердым голосом:
- Железо накалено?
- Да... господин аббат.
- Ждите меня здесь... и держитесь наготове. А вы, друзья, - обратился он к остальным больным и здоровым, дрожавшим от страха, - тотчас же как я войду, заприте за мной дверь. Я отвечаю за все... а вы... служитель... придите туда, когда я вас крикну... не раньше...
Молодой миссионер повернул ключ в замке. Наблюдавшие с улицы и стоявшие в комнате разом закричали от ужаса при виде того, как Габриель, взглянув на небо и точно призывая Бога на помощь, отворил дверь и переступил через порог. Дверь захлопнулась, и он очутился один на один с Мороком.
Укротитель зверей почти совсем уже открыл дверь, в которую вцепились полумертвые от страха сестра Марта и сироты, кричавшие в безнадежном отчаянии. При шуме шагов Габриеля Морок быстро повернулся. Он оставил дверь кабинета и с злобным рычанием одним прыжком бросился на миссионера.
В эту минуту несчастные женщины, не подозревая причины отступления врага, быстро захлопнули дверь и с помощью задвижки защитились от нового нападения.
Морок, судорожно сжав зубы, бросился на Габриеля, стараясь вытянутыми руками схватить его за горло. Миссионер неустрашимо ждал нападения и, угадывая намерение противника, успел захватить его руки и пригнуть их вниз мощным движением. С минуту Морок и Габриель стояли неподвижно, тяжело дыша и измеряя друг друга взглядом. Затем миссионер, крепко опершись на ноги, откинул туловище назад и попытался одолеть бешеного, который отчаянными рывками старался освободить руки и броситься вперед, чтобы разорвать противника.
Вдруг укротитель зверей как будто ослабел, его колени подогнулись, лиловато-трупное лицо поникло на плечо, а глаза закрылись... Миссионер, предполагая, что после страшного напряжения сил Морок падает в обморок, выпустил его руки, чтобы оказать ему помощь... Почувствовав, что он свободен благодаря этой хитрости, Морок разом вскочил и неистово бросился на Габриеля. Изумленный неожиданным нападением, аббат пошатнулся и почувствовал, что железные руки бешеного обхватили и сдавили его.
Однако, удвоив мощь и энергию, миссионер, борясь с бешеным, успел его опрокинуть и, с силой овладев руками Морока, придавил его коленом к земле... Тогда, считая, что победил укротителя, Габриель повернул голову и хотел крикнуть, чтобы ему пришли на помощь... Но Морок отчаянным движением приподнялся и вцепился зубами в левую руку миссионера. При остром, глубоком, страшном укусе Габриель не смог удержаться от крика боли, испуга и ужаса... он напрасно старался освободить руку, остававшуюся, как в тисках, между конвульсивно сжатыми челюстями Морока, который ее не выпускал.
На все это потребовалось, конечно, меньше времени, чем на описание этой сцены. Разом распахнулась дверь из вестибюля и несколько самоотверженных людей, услыхавших крик Габриеля, ворвались в комнату, несмотря на его строгое запрещение не входить, пока он не позовет. В числе вошедших был и служитель с жаровней. Увидав его, миссионер крикнул:
- Скорее железо, мой друг, скорее!.. Я уже думал о нем. Слава Богу, что оно накалено...
У одного из вошедших было в руках большое шерстяное одеяло. Когда миссионеру удалось высвободить руку из зубов Морока, которого он все еще придавливал коленом, одеяло моментально накинули на голову бешеного и, обезопасив себя таким образом, живо справились с безумным, несмотря на его отчаянное сопротивление.
В это время Габриель, надорвав рукав сутаны и обнажив свою левую руку, на которой виднелся глубокий кровоточащий синеватый укус, сделал знак служителю приблизиться; затем он схватил железо, раскаленное добела, и дважды приложил его твердой и уверенной рукой к ране с героическим спокойствием, которое вызвало восхищение всех присутствующих. Но вскоре страшное волнение, столь мужественно преодоленное, возымело неизбежную реакцию: лоб Габриеля покрылся крупными каплями пота, его длинные белокурые волосы прилипли к вискам, он побледнел, пошатнулся, потерял сознание, и его перенесли в соседнюю комнату для оказания первой помощи.
Случайно часть лживых уверений госпожи де Сен-Дизье оправдалась. Габриель, именем которого она воспользовалась как приманкой для сестер, действительно оказался в больнице, куда она их направила; она не знала об этом, так как, в противном случае, постаралась бы предотвратить возможную встречу девушек с ним, встречу, которая могла бы повредить ее планам: привязанность молодого миссионера к девушкам была ей известна.
Вскоре после ужасной сцены, описанной выше, Роза и Бланш в сопровождении сестры Марты вошли в громадный необычайно мрачный зал, где помещались больные женщины. Эта огромная комната, великодушно предоставленная под временный лазарет, украшенная с чрезмерной роскошью, раньше служила залом для приемов, а теперь была занята больными женщинами; белая резьба по дереву сверкала пышной позолотой, зеркала в великолепных рамах занимали простенки между окнами, через которые виднелись свежие лужайки прекрасного сада, где зеленели первые майские побеги. И среди этой роскоши, золоченой драпировки на дорогом дереве богато инкрустированного паркета виднелись симметрично расставленные четыре ряда кроватей разнообразной формы, начиная со скромной походной кровати и кончая богатой кушеткой из красного резного дерева; все это были добровольные пожертвования.
Длинный зал был разделен вдоль временной перегородкой четырех-пяти футов вышины. Благодаря ей удобнее было расставлять кровати. Перегородка не доходила до конца зала; там, где она оканчивалась, кроватей более не стояло, а у великолепного мраморного камина, украшенного золоченой бронзой, находились, подогревая лекарства или воду или просто отдыхая, когда их услуги не были нужны, женщины, добровольно превратившиеся в сиделок. Наконец, последний штрих своеобразной картины - женщины эти, принадлежавшие к различным сословиям, добровольно брали на себя обязанность по очереди ухаживать за больными, рыдания и стоны которых они встречали словами утешения, сочувствия и поддержки. Таково было мрачное и странное место, где, держа друг друга за руки, появились Роза и Бланш, после того как Габриель проявил такое героическое мужество в борьбе с Мороком.
Сестра Марта сопровождала дочерей маршала Симона. При входе в зал она сказала им что-то шепотом и, указав на обе стороны перегородки, за которой стояли кровати, прошла дальше к камину, чтобы отдать кое-какие приказания.
Сироты, пережившие только что страшную опасность, от которой их спас Габриель, были страшно бледны. Но в глазах их можно было прочесть выражение твердой решимости. Для них дело шло не только о выполнении долга благодарности и о желании оказаться достойными дочерьми своего мужественного и прославленного отца, но и о вечном блаженстве бедной матери, спасение души которой, как им сказали, зависело от христианского самопожертвования, которое они должны были выказать. Нечего и пояснять читателю, что во время следующего свидания, ловко устроенного без ведома Дагобера, княгиня успела воспламенить и довести до нужной экзальтации эти бедные, доверчивые, наивные, великодушные сердца, разжигая до крайней степени все то, что было в них возвышенного и отважного. На вопрос сирот, где находится г-жа Августина дю Трамблей, сестра Марта отвечала, что ничего о ней не знает, но, осмотрев кровати, обойдя женскую палату, им легко будет убедиться, находится ли здесь та, кого они ищут. Надо пояснить, что отвратительная ханжа, подтолкнувшая вместе с Роденом несчастных детей к опасности, нагло солгала, уверяя, что их гувернантку доставили именно в этот лазарет.
Дочери маршала Симона и в изгнании и в своем долгом путешествии с Дагобером перенесли много тяжелых испытаний. Но ничего ужаснее зрелища, представшего сейчас перед ними, они не видели... Этот длинный ряд кроватей с лежащими на них больными, из которых одни корчились, испуская страшные болезненные стоны, другие хрипели в муках предсмертной агонии, иные в мучительном бреду, рыдая, призывали отсутствующих дорогих людей, с которыми смерть должна была их разлучить... - все это зрелище, способное возбудить ужас в душе закаленного человека, несомненно, должно было страшно потрясти этих девушек, великодушная и необдуманная экзальтация которых толкнула их на это роковое посещение. На это и рассчитывали Роден и его соучастники. Не надо забывать, что потрясение было тем более ужасно, что при виде мучения больных страдалиц девушкам невольно пришла на ум смерть матери, умершей от той же болезни, от холеры...
Представим же себе состояние этих несчастных, уже испуганных опасностью, которой угрожало им нападение Морока, и проводивших свои печальные поиски среди несчастных больных, страдания, агония и смерть которых оживляли в их уме страдание, агонию и смерть их матери.
С минуту бедные девочки, при виде этого мрачного зала, почувствовали, как слабеет их решимость: какое-то черное предчувствие заставило их пожалеть о геройской неосторожности; уже несколько минут они чувствовали какую-то глухую дрожь, леденившую им кровь, в висках у них болезненно стучало. Но считая эти ощущения, - всей опасности которых они не понимали, - следствием испуга, который причинил им Морок, они собрались с мужеством, призвали на помощь всю свою доброту и великодушную решимость, обменялись нежным взглядом и отправились, разделившись, одна направо, другая налево, на печальные поиски.
Габриель, перенесенный в комнату дежурных врачей, скоро пришел в себя. Рана, прижженная сразу благодаря присутствию духа и мужеству, не представляла опасности, и, дав ее перевязать, он сейчас же направился обратно в зал, так как именно там он давал последнее напутствие умирающей в то время, когда его прибежали предупредить о том, что Морок разорвал веревки.
Перед тем как миссионер должен был войти в зал, Роза и Бланш оканчивали осмотр кроватей, одна по правую, другая по левую сторону перегородки. Сестры еще не встретились. Их шаги замедлялись; время от времени они должны были опираться о кровати, мимо которых проходили: силы им изменяли. Испытывая мучительное головокружение, они действовали почти машинально. Увы! Бедняжки разом подверглись страшной заразе. По странному физиологическому феномену, о котором мы говорили и раньше, феномену, иногда проявляющемуся у близнецов вообще, а у наших сестер повторявшемуся при всякой болезни, они обе почувствовали одни и те же симптомы, что делало их похожими на два цветка на одной ветке, которые одновременно расцветают и увядают. Зрелище страданий и агоний, при котором присутствовали сироты, проходя по длинному залу, ускорило развитие ужасного заболевания. На взволнованных, неузнаваемых лицах Розы и Бланш появилась уже смертельная печать болезни, когда они дошли каждая до конца залы, где им так и не удалось найти свою гувернантку.
Роза и Бланш, разделенные высокой перегородкой, не могли видеть друг друга. Но когда, наконец, они взглянули друг на друга, произошла душераздирающая сцена.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

61 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:08 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
52. АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ


Прелестная свежесть лиц Розы и Бланш сменилась мертвенной бледностью. Большие голубые глаза, запавшие в орбиты, казались громадными. Пунцовые прежде губы полиловели... и этот лиловатый оттенок постепенно приходил на смену прозрачно-розовому тону их щек и пальцев. Все, что было розового и пунцового в их очаровательных лицах, - как бы постепенно тускнело под синеватым и ледяным дыханием смерти.
Когда сироты, изнемогая от слабости, сошлись, наконец, вместе и взглянули друг на друга... одновременно испуганный крик вырвался из их груди. И та и другая, увидав страшную перемену в лице сестры, разом воскликнули с отчаянием:
- Сестра... и ты страдаешь?
И, заливаясь слезами, они упали в объятия друг друга.
- Боже! Роза!.. Как ты бледна!
- А ты-то, Бланш!
- Тебя также знобит?
- Да... я совсем разбита... в глазах темнеет...
- У меня грудь как в огне...
- Сестра... мы, может быть, умираем...
- Только бы вместе...
- А наш бедный отец?
- А Дагобер?
- Сестра... наш сон... он сбылся... - воскликнула Роза, почти в бреду. - Взгляни... Взгляни... Вот и ангел Габриель идет за нами...
Действительно, в эту минуту в залу входил Габриель.
- Небо!.. Что вижу я?.. Дочери маршала Симона! - воскликнул молодой священник.
И, бросившись к ним, он успел их поддержать. У них не было больше сил держаться на ногах. Поникшие головы, потухающие глаза, сдавленное дыхание указывали на приближение смерти...
Сестра Марта подбежала на зов Габриеля, и с помощью этой святой женщины он перенес девушек на кровать дежурного врача. Из страха, как бы зрелище душераздирающей агонии не произвело слишком сильного впечатления на соседних больных, сестра Марта задернула занавес, отделявший эту часть зала, и сестры, таким образом, сейчас же были изолированы.
Их руки так крепко сплелись во время первого приступа, что разъединить их было невозможно, и первую помощь пришлось оказывать им вместе... Ничто уже не могло их спасти, но можно было хотя бы слегка облегчить их мучения и вернуть потерянное сознание.
Габриель, стоя у изголовья кровати, в невыразимой тоске глядел на бедняжек. С растерзанным сердцем, заливаясь слезами, он думал в ужасе о странной судьбе, которая сделала его свидетелем смерти этих молодых девушек, его родственниц, которых несколько месяцев тому назад он спас во время ужасной бури, на море... Несмотря на твердость души миссионера, он не мог не трепетать при мысли о судьбе сирот, о смерти Жака Реннепона, об ужасном пленении господина Гарди в монастырском уединении Сент-Эрема, что содействовало его превращению, почти на смертном ложе, в члены ордена Иисуса; миссионер думал о том, что вот уже четыре члена его семьи, семьи Реннепонов, сделались жертвой ужасного стечения обстоятельств. Наконец, он с ужасом говорил себе, что рок слишком провиденциально служит отвратительным интересам общества Игнатия Лойолы! Изумление молодого человека сменилось бы самым глубоким ужасом, если бы он знал об участии Родена и в смерти несчастного ремесленника, дурные страсти которого так искусно разжигал Морок, и в близком конце Розы и Бланш, великодушное самоотвержение которых госпожа де Сен-Дизье сумела довести до героического самоубийства.
Роза и Бланш, приходя в себя, полуоткрыли свои большие полупотухшие глаза и пристально, в экстазе, устремили их на ангельское лицо священника.
- Сестра, - слабым голосом сказала Роза. - Ты видишь архангела... как тогда во сне... в Германии?..
- Да... Он таким являлся и третьего дня...
- Он явился за нами...
- Увы! Наша смерть... спасет ли она нашу бедную мать... из чистилища?..
- Архангел... святой архангел... моли Бога за нашу мать... и за нас...
Габриель, задыхаясь от рыданий, ни слова не мог вымолвить от горя и изумления, но при последних словах сирот он воскликнул:
- Дорогие дети... зачем сомневаться в спасении вашей матери?.. Ах, никогда более чистая, более святая душа не возносилась к Создателю... Ваша мать!.. Я знаю из рассказов моего приемного отца о ее добродетелях и мужестве, которыми восхищались все те, кто ее знал... Поверьте мне... Бог ее благословил...
- О! Слышишь, сестра, - воскликнула Роза, и луч небесной радости осветил на минуту помертвевшие лица сестер. - Бог благословил нашу матушку...
- Да, да! - продолжал Габриель. - Откиньте мрачные мысли... бедные девочки... мужайтесь... вы не умрете... подумайте о вашем отце.
- Наш отец! - сказала Бланш, вздрогнув, и в полубреду, в полусознании она произнесла голосом, который истерзал бы душу самого равнодушного человека: - Увы! Он не найдет нас при возвращении... Прости нас, отец... Мы не знали, что поступаем дурно... Мы хотели последовать твоему великодушному примеру, спеша прийти на помощь нашей гувернантке...
- Мы ведь не знали, что умрем так скоро, так внезапно... мы еще вчера были так веселы и счастливы...
- О добрый архангел! Явись нашему отцу во сне... как нам... Скажи ему, что наша последняя мысль была о нем...
- Мы пришли сюда без ведома Дагобера... Пусть... он его... не бранит...
- Святой архангел, - все более слабеющим голосом сказала Роза. - Явись и к Дагоберу... Скажи ему, что мы просим прощения... за то горе, какое причинит ему... наша смерть...
- Пусть наш старый друг... хорошенько приласкает за нас бедного Угрюма... нашего верного сторожа... - прибавила Бланш, стараясь улыбнуться.
- А также явись Горбунье и Адриенне, скажи им от нас "прости"; они были добры к нам...
- Мы не забыли... никого... кто нас любил... Пусть Бог соединит... нас с мамой... навек...
- Ты обещал... добрый архангел... помнишь, во сне ты сказал: "Бедные дети... вы пришли издалека... промелькнули на земле... и лишь затем, чтобы идти отдыхать у материнской груди..."
- О! Это ужасно!.. Ужасно!.. Так молоды, и никакой надежды на спасение! - прошептал Габриель, закрывая лицо руками. - Господи! Неисповедимы пути Твои... Увы! Зачем гибнут столь ужасной смертью такие дети?
Роза испустила глубокий вздох и слабеющим голосом воскликнула:
- Пусть нас... похоронят... вместе... чтобы и в смерти... быть неразлучными... как и в жизни...
И обе сестры простерли умоляющие руки к Габриелю.
- О святые мученицы великодушного самопожертвования! - воскликнул миссионер, поднимая к небу полные слез глаза. - Ангельские души... сокровища невинности и чистоты... возвращайтесь на небо... Увы! Господь призывает вас с недостойной вас земли!..
- Сестра!.. Отец!..
Это были последние слова, произнесенные сиротами умирающим голосом... Последним инстинктивным движением они прижались друг к другу ближе, отяжелевшие веки на секунду приподнялись, точно они хотели обменяться еще одним взглядом... затем раза два или три они вздрогнули... последний вздох вырвался из посиневших губ, и Роза и Бланш скончались...
Габриель и сестра Марта, закрыв глаза сиротам, склонив колени, молились у их смертного одра.
Вдруг в зале послышался шум.
Раздались поспешные шаги, занавес, отделявший кровать сестер, приподнялся, и бледный, растерянный, в изодранной одежде, вбежал Дагобер.
При виде Габриеля и сестры милосердия, стоявших на коленях у трупов _его детей_, пораженный солдат издал ужасный крик и хотел шагнуть вперед... но прежде чем Габриель успел его поддержать, упал навзничь, и его седая голова дважды с шумом стукнулась о паркет...
Ночь... темная, бурная ночь.
На церкви Монмартра пробило час пополуночи.
Сегодня на это кладбище привезли Розу и Бланш в одном гробу - таково было последнее желание сестер...
Среди ночной темноты по ниве мертвых блуждает слабый огонек. Это могильщик. Он осторожно пробирается с потайным фонарем в руках... за ним следует человек, закутанный в плащ. Он плачет. Это Самюэль.
Самюэль... старый еврей... хранитель дома на улице св.Франциска.
В ночь похорон Жака Реннепона, первого из семи наследников, похороненного на другом кладбище, Самюэль также приходил для таинственных переговоров к могильщику... и ценой золота... купил у него одну милость...
Странную и страшную милость!!!
Пробираясь по дорожкам, обсаженным, кипарисами, еврей и могильщик достигли небольшой полянки у восточной стены кладбища.
Ночь была так темна, что едва можно было что-нибудь различить. Осветив своим фонарем пространство, могильщик указал на свежесделанную насыпь под большим тисом с черными ветвями и сказал:
- Вот здесь...
- Точно?
- Ну да... два тела в одном гробу... это случается не каждый день...
- Увы! Обе в одном гробу!.. - простонал еврей.
- Ну вот, теперь вы знаете место... что же вам еще нужно?
Самюэль отвечал не сразу. Он склонился над могилой и набожно приложился к земле. Затем он встал, с глазами, полными слез, и тихо... на ухо... хотя они были одни на кладбище... заговорил с могильщиком.
И между этими двумя людьми завязалась таинственная беседа, которую ночь окутывала своим молчанием и мраком.
Сперва испуганный могильщик отказывался. Но еврей, пуская в ход убеждения, просьбы, слезы и, наконец, золото, которым он позвякивал, казалось, победил долгое сопротивление могильщика.
Дрожа при мысли о том, что он обещал Самюэлю, могильщик прерывающимся голосом сказал:
- Завтра ночью... в два часа...
- Я буду за этой стеной... - сказал Самюэль, указывая фонарем на невысокую ограду. - Я подам сигнал, бросив на кладбище три камня...
- Да... три камня... сигнал... - повторял взволнованным голосом могильщик, отирая с лица холодный пот.
Самюэль, несмотря на свои годы, довольно проворно перелез через стену, пользуясь выступающими камнями, и исчез.
А могильщик пошел домой крупными шагами, пугливо оглядываясь, точно его преследовало страшное видение.
В день похорон Розы и Бланш Роден написал два письма.
Первое было адресовано таинственному корреспонденту в Рим. В нем он намекал о смерти Жака Реннепона, Розы и Бланш Симон, о присоединении к ордену иезуитов господина Гарди, о дарственной Габриеля, - обстоятельства, сводившие число наследников к двум: Джальме и мадемуазель де Кардовилль. Это первое письмо, написанное Роденом в Рим, содержало лишь следующие слова:
"Из _семи_ вычесть _пять_, остается _два_... передайте этот результат князю-кардиналу, пусть он торопится... потому что я продвигаюсь... продвигаюсь... продвигаюсь..."
Другое письмо было написано измененным почерком и адресовано маршалу Симону. Оно содержало следующие немногие слова:
"Если можно, возвращайтесь скорее. Ваши дочери умерли. Вам скажут, кто их убил".
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

62 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:08 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
53. РАЗОРЕНИЕ


Это было на другой день после смерти дочерей маршала Симона.
Мадемуазель де Кардовилль еще не знает о роковом конце ее молодых родственниц. Ее лицо сияет счастием. Никогда Адриенна не была так хороша. Никогда не блестели так ее глаза. Никогда не был так ослепительно бел цвет ее лица, никогда коралл ее губ не был более влажен. Верная своей несколько эксцентричной привычке живописно одеваться у себя дома, Адриенна, хотя не было еще трех часов дня, была одета в бледно-зеленое муаровое платье с широкой юбкой, лиф и рукава которого отделаны и подбиты розовым шелком и нежным белым стеклярусом, необыкновенно изящным. Белая жемчужная сетка прикрывает пышную косу, собранную узлом на затылке, и этот головной убор в восточном стиле, поразительно оригинальный, очень идет к длинным локонам девушки, обрамляющим ей лицо и ниспадающим почти до ее округленной груди.
К выражению неописуемого счастья примешиваются не совсем обычные на лице Адриенны решительность, насмешка и вызов; ее голова теперь более мужественно сидит на изящной белой лебединой шее, ее маленькие розовые, чувственные ноздри расширены, точно она с высокомерным нетерпением ждет момента, чтобы броситься в битву.
Недалеко от нее Горбунья. Она заняла в доме прежнее положение. Молодая работница носит траур по сестре. На ее грустном, спокойном лице видно удивление. Никогда она не замечала у мадемуазель де Кардовилль такого выражения смелого вызова и иронии.
Адриенна никогда не была кокеткой в пошлом и узком значении этого слова. Тем не менее она бросала в зеркало вопросительные взгляды. Намотав на палец, точно выточенный из слоновой кости, завиток своих длинных золотистых волос, она вновь придавала ему прежнюю эластичность; затем разгладила ладонью несколько незаметных складок, которые сморщившаяся плотная материя образовала вокруг элегантного корсажа. Полуобернувшись спиной к зеркалу, она хотела посмотреть, хорошо ли сидит платье сзади, и при этом движении, полном змеиной гибкости, выказалась вся сладострастная прелесть и все божественные сокровища ее тонкой и гибкой талии. Потому что, несмотря на скульптурную роскошь контура бедер и белых плеч, плотных и блестящих, как пентилеконский мрамор, Адриенна принадлежала к тем счастливицам, которые могут пользоваться своей подвязкой вместо пояса. Покончив с кокетством очаровательной женщины, полным грациозной прелести, Адриенна с улыбкой взглянула на Горбунью, удивление которой возрастало, и сказала, улыбаясь:
- Дорогая Мадлена, не смейтесь над вопросом, который я вам задам: что сказали бы вы о картине, которая изобразила бы меня такой, какова я сейчас?
- Но... мадемуазель...
- Опять мадемуазель! - с нежным упреком промолвила Адриенна.
- Но... Адриенна, - продолжала Горбунья, - я бы сказала, что это прелестная картина... вы одеты с обычным для вас идеальным вкусом...
- А вы не находите... что я сегодня лучше, чем всегда? Дорогой мой поэт, я спрашиваю Не ради себя! - весело добавила Адриенна.
- Надеюсь! - с улыбкой отвечала Горбунья. - Если уже говорить по правде, то невозможно представить себе туалет, который шел бы к вам больше... Эти нежные цвета: бледно-зеленый, с розовым, эти жемчуга - все необыкновенно гармонирует с золотом ваших кудрей, так что я в жизни не видала более изящной картины.
Горбунья говорила, что чувствовала; мы знаем, что ее поэтическая душа поклонялась красоте, и она была счастлива тем, что имела возможность это высказать.
- Я в восторге, - весело промолвила Адриенна, - что вы меня находите красивее, чем обычно!
- Только... - с колебанием произнесла Горбунья.
- Только? - переспросила ее Адриенна.
- Только, друг мой, - продолжала Горбунья, - если я никогда не видала вас красивее, то я также никогда не видала на вашем лице того решительного, иронического выражения, которое вижу теперь... Это похоже на какой-то нетерпеливый вызов...
- Это именно так и есть, моя милая, кроткая Мадлена, - сказала Адриенна, с нежностью бросаясь к ней на шею. - Я должна вас поцеловать за то, что вы меня так хорошо поняли... Если у меня вызывающий вид, то это потому, что... я ожидаю сегодня свою дражайшую тетку...
- Княгиню де Сен-Дизье? - со страхом спросила Горбунья. - Эту злую знатную даму, которая причинила вам так много зла?
- Именно. Она просила меня о свидании, и я очень рада ее принять.
- Рады?
- Рада... Правда, радость моя немножко зла... насмешлива и иронична, весело говорила Адриенна. - Подумайте: княгиня страшно грустит о своей молодости, красоте, любовных похождениях... Эту святую особу приводит в отчаяние ее все увеличивающаяся полнота!.. И вдруг она меня увидит красивой, любимой, влюбленной и тоненькой... главное - тоненькой! хохотала, как безумная, девушка. - О! Вы не можете себе вообразить, друг мой, какую отчаянную зависть, какую злобу возбуждает в толстой пожилой даме, с претензиями на молодость... вид молоденькой женщины... тоненькой и стройной!
- Друг мой, - серьезно сказала Горбунья, - вы шутите... а меня, не знаю почему, пугает посещение княгини...
- Нежное, любящее сердце! Успокойтесь! - ласково заметила Адриенна. - Я не боюсь этой женщины... да, не боюсь... И, чтобы ее разозлить и доказать ей это, я буду обращаться с ней, с этим чудовищем лицемерия и злобы... являющейся сюда несомненно с каким-нибудь злобным умыслом... я буду обращаться с ней, как с безвредной, смешной толстухой!
И Адриенна снова засмеялась.
В комнату вошел слуга, прервав приступ безумной веселости Адриенны:
- Княгиня де Сен-Дизье спрашивает, может ли мадемуазель ее принять?
- Просите.
Слуга вышел.
Горбунья встала, чтобы оставить комнату, но Адриенна взяла ее руку и сказала серьезно и нежно:
- Друг мой... останьтесь... прошу вас...
- Вы хотите этого?
- Хочу... и также из чувства мести... я хочу доказать княгине... какой у меня есть нежный друг... и как я богата привязанностями!..
- Но, Адриенна, - робко возражала Горбунья, - подумайте о том...
- Молчите! Вот и она, останьтесь... я прошу вас об этом, как о милости и услуге. Редкий инстинкт вашего сердца угадает, быть может, тайную цель ее посещения... Разве ваши предчувствия не оправдались относительно интриг отвратительного Родена?
Горбунья не могла устоять перед подобной просьбой. Она осталась, но хотела отойти от камина. Адриенна снова усадила ее на место и заметила:
- Дорогая Мадлена, оставайтесь на своем месте. Вы ничем не обязаны княгине.
Только что Адриенна успела кончить, в комнату твердым шагом, гордой поступью, высоко подняв голову и с внушительным видом вошла княгиня. Как мы уже и говорили, она в высшей мере обладала величественностью светской дамы.
Самые благоразумные люди не могут отрешиться от слабостей.
Охваченная безумной завистью к красоте, изяществу и молодости Адриенны, княгиня, несмотря на свой ум, сделала непростительный, смешной промах. Вместо того чтобы, как всегда, одеться со строгим вкусом, она вздумала надеть платье, слишком легкомысленное для ее возраста и по покрою. Нежный сизый с переливами цвет и слишком туго стянутая талия делали ее лицо краснее обыкновенного, а райская птица на малиновой шляпе увеличивала комический оттенок туалета. Все это было следствием гневного волнения и желания унизить племянницу, затуманивших здравый ум княгини.
На лице княгини ясно выражались злоба, зависть и гордость победы. (Святоша вспомнила коварную ловкость, с которой она сумела послать на верную смерть дочерей маршала Симона) и надежда на успех новой отвратительной интриги.
Адриенна, не делая ни шагу навстречу тетке, вежливо встала с дивана, сделала полный достоинства поклон и снова заняла свое место, любезно указав княгине на кресло около камина, недалеко от кресла Горбуньи, но с другой стороны.
- Садитесь! Прошу вас, - сказала она.
Княгиня покраснела и взглянула с презрительным удивлением на Горбунью, вежливо поклонившуюся, но не уступавшую своего места. Горбунья поступила так из чувства собственного достоинства и из сознания того, что, в сущности говоря, почтенного места заслуживала она, честная и преданная бедная девушка, а не эта княгиня, низкая, злая и лицемерная.
- Садитесь! Прошу вас, - повторила Адриенна.
- Разговор, о котором я вас просила, - сказала госпожа де Сен-Дизье, должен остаться в тайне.
- У меня нет тайн от моей лучшей подруги, мадам; вы можете говорить в присутствии мадемуазель.
- О! я давно знаю, - с горькой иронией заметила княгиня, - что вы не особенно заботитесь о сохранении тайн и очень снисходительны в выборе тех, кого вы называете друзьями... но мне уж позвольте действовать иначе. Если у вас нет тайн, то они есть у меня и я не желаю открывать их при первой встречной...
И ханжа презрительно кивнула на Горбунью.
Оскорбленная тоном княгини, Горбунья отвечала кротко и просто:
- Я не вижу, мадам, никакой унизительной разницы между первой и последней встречной у мадемуазель де Кардовилль.
- Каково! Еще и разговаривает! - с дерзкой и презрительней жалостью заметила княгиня.
- Да... по крайней мере, отвечает, - спокойно возразила Горбунья.
- Я хочу с вами говорить наедине, - ясно, кажется! - нетерпеливо сказала святоша племяннице.
- Извините... я вас не понимаю, мадам, - с видом удивления возразила Адриенна. - Мадемуазель, удостаивающая меня своей дружбой, из любезности согласилась присутствовать при нашей беседе. Я прибавила: из любезности, потому что действительно надо очень любить меня, чтобы согласиться слушать все те благожелательные, приятные, милые речи, какими вы, несомненно, пришли со мной поделиться.
- Но, мадемуазель! - воскликнула княгиня.
- Позвольте мне прервать вас на минуту, - с самым любезным видом продолжала Адриенна, как будто говоря ханже нечто лестное. - Для того чтобы вы не стеснялись присутствием мадемуазель, я спешу вас предупредить, что она вполне знакома со всеми святыми гадостями, набожными мерзостями, духовным предательством, жертвой которых я была по вашей милости... Она знает, наконец... что вы мать церкви, каких мало... Могу ли я надеяться, что вы теперь оставите вашу деликатную и столь заинтересованную сдержанность?
- По правде сказать, - заявила, впадая в ярость, княгиня, - не могу понять, сплю я или бодрствую...
- Ах, Боже мой! - тревожно заговорила Адриенна, - меня беспокоит это сомнение... Не ударила ли вам кровь в голову... вы так раскраснелись... как будто вы задыхаетесь... чувствуете стеснение... тяжесть... Быть может, вы немножко сильно затянулись, мадам?
Эти слова, сказанные Адриенной с очаровательным наивным сочувствием, действительно чуть не заставили княгиню задохнуться; она побагровела и, опускаясь с шумом на кресло, воскликнула:
- Отлично, мадемуазель, я предпочитаю такой прием... Он мне позволяет не стесняться... говорить прямо...
- Не правда ли, мадам? - сказала Адриенна, улыбаясь... - По крайней мере можно откровенно высказать все, что на сердце. А это должно иметь для вас прелесть новизны... Сознайтесь, что вы мне очень признательны за возможность снять с себя маску доброты, набожности и кротости? Вечно носить ее ведь тяжело.
Слушая сарказмы Адриенны, - невинную месть, вполне извинительную, если принять во внимание все зло, сделанное княгиней племяннице, Горбунья чувствовала, что у нее сжимается сердце: она очень боялась этой женщины.
Между тем княгиня продолжала говорить уже хладнокровнее:
- Тысячу благодарностей, мадемуазель, за ваше милое внимание... Я его ценю по достоинству и постараюсь как можно скорее вам это доказать.
- Отлично, отлично, мадам, - весело отвечала Адриенна. - Сообщите нам это, пожалуйста, поскорее... Я с нетерпением жду ваших новостей... Мне очень любопытно...
- А между тем, - с иронической улыбкой заметила княгиня, - вы и вообразить себе не можете, что сейчас услышите.
- Неужели? Я только боюсь, что ваша наивная скромность вас обманывает, - продолжала Адриенна тем же тоном. - Право, мало что может меня удивить с вашей стороны. Разве вы не знаете, что... от вас... я жду всего!
- Как знать? - медленно произнесла ханжа. - А если... например... я скажу вам... что через сутки... не больше... вы будете нищей?
Это было так неожиданно, что мадемуазель де Кардовилль невольно изумилась, а Горбунья вздрогнула.
- Ага! - с торжеством воскликнула княгиня при виде изумления Адриенны и продолжала жестким и лицемерным тоном. - Сознайтесь, что мне удалось вас удивить, хотя вы и говорили, что всего от меня ожидаете... Как хорошо, что вы так повели нашу беседу... Мне надо было бы в противном случае употребить много приготовлений для того, чтобы объявить вам: мадемуазель, завтра вы будете так же бедны, как богаты сегодня... А теперь я могу вам это сказать совершенно просто, наивно... добродушно!
Преодолев свое первое изумление, Адриенна, со спокойной улыбкой, удивившей святошу, проговорила:
- Откровенно признаться, мадам, я удивилась... я ведь ожидала какой-нибудь коварной выдумки, полной злобы, хорошо придуманной низости, на какие вы мастерица... Могло ли мне прийти на ум, что вы придаете такое важное значение подобной мелочи?
- Как? Быть разоренной, совершенно разоренной, и не позже, чем завтра, такой расточительнице, как вы, - воскликнула святоша, - лишиться не только доходов, но и особняка, и мебели, и лошадей, и бриллиантов, и этих смешных нарядов, которыми вы так гордитесь... - вы называете это мелочью? Вы, привыкшая тратить сотни тысяч, а теперь обреченная жить на нищенское содержание, меньше жалованья ваших прислужниц, вы называете это мелочью?
К жестокому разочарованию тетки, Адриенна казалась вполне спокойной; она хотела уже отвечать княгине, как вдруг дверь отворилась, и в комнату без доклада вошел принц Джальма.
На просиявшем лице Адриенны выразилась такая гордая, безумная нежность, и она бросила на княгиню взгляд такого глубокого счастья, что передать это словами невозможно.
Никогда Джальма не был так идеально красив, как сегодня; выражение безграничного счастья сияло на его лице. Индус был одет в длинное, широкое платье из белого кашемира, с пунцовыми и золотыми полосами. На голове его была чалма из той же материи, а роскошная шаль служила поясом.
Княгиня де Сен-Дизье была невольно поражена его появлением. Она не рассчитывала встретить его здесь.
Участниками следующей сцены стали княгиня, Адриенна, Джальма и Горбунья.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

63 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:09 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
54. ВОСПОМИНАНИЯ


Джальма, никогда не встречавшийся у Адриенны с госпожой де Сен-Дизье, был очень удивлен ее присутствием. Княгиня, сохраняя мрачное молчание, с глухой завистью и неумолимой злобой смотрела на эти два существа, столь красивые, молодые, любящие и счастливые. Вдруг, казалось, ей пришла на ум какая-то мысль, поглотившая ее внимание; она как будто старалась вспомнить что-то чрезвычайно важное. Адриенна и Джальма, пользуясь этим моментом, любовались друг другом с обожанием, и взоры их горели влажным пламенем страсти. Затем Адриенна, вспомнив о тетке, сказала, улыбаясь, индусу:
- Милый кузен, позвольте мне исправить свою забывчивость, откровенно говоря умышленную (причины я объясню после), вследствие которой я никогда не говорила вам об одной из своих родственниц, княгине де Сен-Дизье... Позвольте вас ей представить.
Джальма поклонился.
Не давая тетке времени что-нибудь сказать, Адриенна с живостью продолжала:
- Госпожа де Сен-Дизье была так любезна, что приехала сама мне сказать об одном весьма для меня счастливом обстоятельстве... Я сообщу его вам позднее, если добрейшая княгиня не захочет лишить меня удовольствия сообщить вам об этом.
Неожиданное появление Джальмы и воспоминания, в которые ханжа была погружена, навели ее, вероятно, на новую мысль, потому что, оставляя в стороне вопрос о разорении Адриенны, княгиня со слащавой улыбочкой, за которой, несомненно, скрывалась какая-то злорадная цель, заметила:
- Я была бы в отчаянии, принц, если бы лишила мою дорогую племянницу удовольствия сообщить вам лично ту счастливую новость, о которой она говорит... и которую я, в качестве любящей родственницы, не замедлила ей передать... А вот и бумага, - прибавила она, протягивая Адриенне какую-то бумагу, - прочитав которую, она убедится, что эта новость вполне согласуется с истиной...
- Тысячу благодарностей, дорогая тетушка, - отвечала Адриенна, с горделивым равнодушием принимая бумагу. - Это совершенно излишняя предосторожность... Вы знаете, что я всегда верю вам на слово... когда речь идет о вашем благорасположении ко мне...
Несмотря на полное незнание утонченного коварства, позолоченных жестокостей цивилизованного мира, Джальма, чуткий, как все несколько дикие натуры, и очень впечатлительный, испытывал какое-то неприятное, болезненное чувство при этом обмене фальшивыми любезностями. Он не понимал их скрытого смысла, но они звучали фальшиво для его тонкого слуха. Кроме того, инстинктивно или по предчувствию, он испытывал смутное отвращение к госпоже де Сен-Дизье. Святоша, предвкушая всю важность своей новой выдумки, едва сдерживала волнение, которое было заметно и по увеличивающейся красноте ее лица, и по злорадной улыбке, и по злобному блеску глаз. Так что вид этой женщины, внушавшей принцу растущую антипатию, заставлял его молча стоять в стороне, причем его прелестные черты даже потеряли свою ясность.
Горбунья также находилась под тяжелым впечатлением. Она поочередно бросала то пугливые взоры на княгиню, то умоляющие на Адриенну, как бы прося ее закончить разговор, неприятные последствия которого она ясно представляла. Но, к несчастью, г-же де Сен-Дизье было выгодно продолжить это свидание, а мадемуазель де Кардовилль, черпая новые силы и смелую уверенность в присутствии любимого человека, стремилась насладиться жестокой досадой, какую испытывала противная ханжа при виде счастья племянницы, отвоеванного ею, несмотря на все низкие интриги княгини и ее сообщников.
После минутного молчания госпожа де Сен-Дизье начала слащавым, вкрадчивым голосом:
- Принц, вы не можете себе представить, как я была обрадована, когда до меня дошли слухи - в свете (и это справедливо) ни о чем больше не говорят - о вашей нежной привязанности к моей дорогой племяннице, потому что вы и не подозреваете, от какой тяжкой заботы вы меня избавили.
Джальма не отвечал. Он с удивлением и почти с грустью взглядом спросил Адриенну, что хотела этим сказать ее тетка.
Последняя, заметив этот немой вопрос, продолжала:
- Я выражусь яснее, принц; вы понимаете, что как самая близкая родственница этой милой, безумной головки, - показала она взглядом на Адриенну, - я была более или менее ответственна за ее будущую судьбу перед лицом света... И вот вы являетесь с другого конца земного шара, чтобы самым простодушным образом взять эту тяжелую ответственность на себя... Чего же лучше?.. Невольно задашь себе вопрос, чему в вас больше удивляться: вашему счастью или мужеству?
И княгиня, бросив злобный взгляд на Адриенну, с вызывающим видом ждала ее ответа.
- Слушайте хорошенько мою добрую тетушку, дорогой кузен, - со спокойной улыбкой произнесла девушка. - С той минуты, как она видит нас соединившимися и счастливыми, эта нежная родственница от избытка радости желает скорее излить свою душу, а вы не можете себе и представить, что значат излияния столь прекрасной души... Подождите немного, и вы это оцените...
Затем Адриенна прибавила самым естественным тоном: - Не знаю почему, но по поводу этих излияний мне припомнился ваш рассказ, кузен, о некоторых породах гадюк вашей страны: у них часто ломаются ядовитые зубы, если они ухватятся за добычу, которая им не по силам, и вследствие этого их яд поражает их самих... Милейшая тетушка, ведь у вас такое доброе, благородное сердце... я уверена, что вы нежно сочувствуете этим бедным змеям?
Святоша бросила уничтожающий взгляд на племянницу и продолжала взволнованным голосом:
- Я не вполне понимаю цель этого рассказа... а вы, принц?
Джальма не отвечал ничего. Опираясь на камин, он все более мрачно и проницательно смотрел на княгиню, и ненависть к этой женщине невольно поднималась в его душе.
- Ах! Дорогая тетушка! - тоном ласкового упрека продолжала Адриенна. Неужели я слишком многого ждала от вашего сердца? Неужели вы не чувствуете жалости даже к гадюкам? К кому же тогда вы можете ее чувствовать? Впрочем, это понятно... - добавила Адриенна, как бы отвечая на свою мысль. - Они такие стройные, тоненькие... Однако пора кончать с этими глупостями... весело воскликнула она, видя, что ханжа с трудом сдерживает свой гнев. Высказывайте же скорее, добрейшая тетушка, все нежные мысли, какие внушает вам вид нашего счастья!
- Я не замедлю это сделать, любезнейшая племянница: во-первых, я не знаю, как и нарадоваться, что милый принц явился сюда из глубины Индии, чтобы взять на себя заботу о вас... закрывая глаза доверчиво и наивно... на все... Какой прелестный человек этот набоб!.. Принять на себя такую обузу... после того как пришлось вас запирать в сумасшедший дом... знаете, из-за того молодого рабочего, которого полиция нашла у вас... Как его звали? Помогите мне вспомнить... или вы уже забыли, скверная ветреница?.. Такой красивый парень и поэт? Ах, да, Агриколь Бодуэн... Его нашли в тайной комнате около вашей спальни... Ведь весь Париж кричал тогда об этом... ужасном скандале... Да, милый принц, нельзя сказать, чтобы вы женились на неизвестной особе... Имя вашей будущей супруги у всех на устах...
При этих ужасных, неожиданных словах Адриенна, Джальма и Горбунья разом онемели, но под влиянием совершенно разнородных чувств. Княгиня, не считая более нужным скрывать свою адскую радость и торжествующую злобу, воскликнула, вставая с места, с блестящими глазами, с пылающим лицом обращаясь к Адриенне:
- Попробуйте-ка отпереться! Разве не пришлось вас запирать как сумасшедшую? Разве не нашли этого ремесленника... вашего тогдашнего любовника... у вас в спальне?
При этом ужасном обвинении цвет лица Джальмы, прозрачный и золотистый, как янтарь, вдруг принял матовый, свинцовый оттенок. Верхняя губа, приподнятая судорожной гримасой, обнажила ряд белых зубов, конвульсивно сжатых. Словом, вся его физиономия приняла настолько дикий и угрожающий вид, что Горбунья задрожала от ужаса. Молодой индус, захваченный пылкостью своей натуры, почувствовал невольное, бессознательное головокружение, подобное какому-то молниеносному толчку, когда кровь приливает к глазам и ослепляет их, заставляет мутиться рассудок... словом, то, что случается, когда честному человеку неожиданно дадут пощечину... Если бы мысль перешла в дело, то взрыв гнева Джальмы, как взрыв мины, уничтожил бы разом всех присутствующих, не исключая его самого.
Он убил бы княгиню за подлое обвинение, Адриенну за то, что она могла быть обвиненной, Горбунью за то, что она присутствовала при этом, а себя из-за невозможности пережить такое разочарование.
Но... о, чудо! Его безумный взгляд встретился со спокойным, ясным и уверенным в своем достоинстве взглядом Адриенны. И выражение свирепой ярости рассеялось, как дым.
Больше того: к великому изумлению княгини и молодой работницы, чем больше вглядывался индус в лицо Адриенны, тем разумнее, тем яснее становился его взгляд, точно их чистые, молодые души сливались в одну; и черты Джальмы скоро совсем преобразились, отражая, как в зеркале, ясное спокойствие лица молодой девушки.
Постараемся объяснить, так сказать, с физической стороны этот нравственный переворот, который привел в восхищение напуганную Горбунью и возбудил злобную досаду ханжи.
Когда яд клеветы изливался из уст княгини, Джальма стоял у камина. Под влиянием гнева он сделал было шаг к княгине, но, справившись с собой, нервно вцепился в мрамор каминной доски, как бы желая его раздавить. Судорожный трепет пробегал у него по телу, а искаженные черты сделались неузнаваемы и ужасны.
Адриенна, под влиянием гневного негодования, тоже вскочила с места при словах княгини, поддавшись, как и Джальма, первому порыву слепой ярости. Но тотчас же успокоенная сознанием своей невинности, она пришла в себя, и черты ее вновь приняли очаровательное ясное выражение. В это мгновение ее глаза встретились с глазами Джальмы. С минуту она была смущена и огорчена ужасным, грозным выражением его лица и невольно подумала: "Такая нелепая низость возбудила его гнев! Значит, он может меня заподозрить"; но вслед за этой мыслью, столь же быстрой, как и жестокой, явилась безумная радость, когда Адриенна увидала, как изменились, точно под влиянием волшебных чар, черты Джальмы от действия ее взгляда.
Итак, отвратительная интрига г-жи де Сен-Дизье кончилась ничем благодаря тому, что лицо Адриенны сохранило спокойное, полное достоинства выражение.
Этого мало. В ту минуту, когда княгиня задыхалась от гнева при виде немой сцены, Адриенна с пленительным кокетством протянула принцу свою прелестную руку, и молодой индус, опустясь на колени, прильнул к ней с такой страстью, что девушка невольно вспыхнула. Затем молодой человек сел на горностаевый ковер у ног Адриенны, с немым обожанием любуясь ею, и счастливая молодая девушка склонилась к нему так нежно, их взоры слились в таком безумном страстном восторге, как будто тут не было задыхавшейся от злобы ханжи.
Но Адриенна, словно вспомнив, что чего-то не хватает для полного счастья, знаком подозвала Горбунью и посадила ее рядом с собою. И тогда, рука об руку со своей дорогой подругой, улыбаясь Джальме, с обожанием склонившемуся перед ней, мадемуазель де Кардовилль бросила на княгиню взгляд, такой счастливый и уверенный, полный такого непобедимого спокойствия за свою радость, такого величественного презрения к ее клевете, что госпожа де Сен-Дизье, растерявшись, дрожа от злобы, пробормотала лишь несколько непонятных слов и, окончательно потеряв голову, почти бегом бросилась к дверям. Но боясь какой-нибудь новой подлости или засады, Горбунья, обменявшись взглядом с Адриенной, решила проводить княгиню до кареты.
Гневное и злобное разочарование госпожи де Сен-Дизье, увеличившееся еще больше при виде того, что она очутилась под присмотром Горбуньи, показалось до того комичным мадемуазель де Кардовилль, что она не могла удержаться и громко расхохоталась. Под звуки этого смеха, ясно выражавшего презрение, обезумевшая от ярости и отчаяния святоша покинула дом, в который она надеялась внести смуту и несчастье.
Адриенна и Джальма остались одни. Прежде чем приступать к описанию следующей сцены, необходимо бросить взгляд назад.
Адриенна и Джальма после своего сближения наслаждались полным, глубоким счастьем. Девушка с любовью и нежным терпением изучала характер индуса, о котором имела понятие и раньше из рассказов путешественников, восхвалявших молодого принца.
Адриенна изучала характер Джальмы из двух побуждений: во-первых, чтобы оправдать свою страстную любовь к нему, а во-вторых - чтобы назначенным сроком для испытания сдерживать пылкие порывы страсти молодого принца, в чем была для нее тем большая заслуга, что и сама молодая девушка испытывала то же нетерпеливое опьянение страсти, те же пылкие порывы... У этих двух избранных существ жгучие, страстные желания и возвышенные стремления души замечательно уравновешивались и взаимно поддерживали друг друга в их порывах, потому что Бог наделил обоих редкой красотой тела и не менее редкой душевной красотой, чем оправдывалось их непреодолимое влечение друг к другу.
О конечном сроке этого тяжкого испытания и хотела поговорить Адриенна с Джальмой в той беседе, которая началась у них после внезапного ухода госпожи де Сен-Дизье.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

64 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:10 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
55. ИСПЫТАНИЕ


Мадемуазель де Кардовилль и Джальма остались одни.
После необдуманного порыва ярости, вызванного низкой клеветой госпожи де Сен-Дизье, Джальма проникся таким благородным доверием к Адриенне, что даже ни слова не сказал о постыдном обвинении.
С другой стороны, благодаря полному благородному согласию их сердец Адриенна сочла бы обидой для Джальмы и для себя малейшую попытку к самооправданию.
Они начали разговор, как будто посещения святоши и не бывало. С таким же презрением отнеслись они и к бумаге, которая, по словам княгини, доказывала полное разорение Адриенны. Девушка положила ее, не читая, на столик. Грациозным жестом она пригласила принца занять место рядом с собою.
Джальма неохотно повиновался, так как ему не хотелось покидать своего места у ног девушки.
- Друг мой, - нежно и серьезно начала Адриенна. - Вы часто допытывались у меня, когда кончится время испытания, которое мы на себя наложили: его конец приближается.
Джальма вздрогнул и не мог удержаться от радостно-изумленного возгласа. Но это восклицание было так нежно, кротко и трепетно, что походило скорее на выражение неописуемой благодарности, чем на страстный крик восторга.
Адриенна продолжала:
- Нас разлучали... нас обманывали, окружали засадами... старались ввести в заблуждение относительно наших чувств... и все-таки мы любим друг друга. Мы повиновались в этом случае непреодолимому влечению, осилившему все, что ему противилось... Среди этих испытаний, разлученные друг с другом, мы выучились взаимно уважать и ценить друг друга... И вот, соединившись, наконец, вместе, мы решились бороться против страстного увлечения для того, чтобы отдаться ему потом без угрызений совести. В это время мы научились читать в сердцах друг друга, верить друг другу. Мы нашли в себе достаточно гарантий для будущего полного счастья. Но мы должны освятить этот союз в глазах света... единственно понятным для него путем... то есть мы должны вступить в брак!.. Брак связывает на целую жизнь!.. - Джальма с удивлением взглянул на девушку; она продолжала: Можно ли ручаться за свои чувства на целую жизнь? Только Бог... которому открыты сердца, мог бы связать ненарушимо узами... для вечного счастья... Но для людей будущее непроницаемо, и не будет ли безумно, эгоистично и нечестиво налагать на себя неразрывные узы, когда мы можем отвечать только за настоящую минуту?
- Это грустно, но и совершенно верно, - проговорил Джальма.
- Не заблуждайтесь по поводу моих слов, - убежденно, но в то же время нежно, произнесла Адриенна. - Такая чистая, благородная, великая любовь, как наша, требует, конечно, Божественного освящения. Я не придерживаюсь обрядовой стороны религии, как моя тетка, но верю в Бога и хочу, чтобы Он благословил наш союз... Призывая на себя Его милосердие, мы произнесем с благодарностью клятву, но только не в том, что вечно будем любить друг друга, вечно принадлежать друг другу...
- Что вы говорите! - прервал ее Джальма.
- Нет, не в этом, - продолжала Адриенна, - так как подобная клятва или ложь, или безумие... Но мы можем поклясться, вполне искренне, что честно употребим все человеческие силы, чтобы эта любовь длилась всю жизнь. И зачем нам эти неразрывные узы, налагаемые требованиями света? Если мы будем любить друг друга, - они лишние; если разлюбим, - они явятся тяжелыми цепями тирании. Ведь так, друг мой?
Джальма не отвечал; он только сделал знак, чуть ли не униженный, чтобы девушка продолжала.
- А затем, - прибавила она нежно и гордо, - из уважения к вашему и моему достоинству, я никогда не подчинюсь законам, придуманным грубым эгоизмом мужчин _против_ нас, женщин. Это закон, отрицающий сердце, душу и разум у женщины; подчиниться ему - значит сделаться рабыней или клятвопреступницей. Ибо этот закон отнимает у _девушки_ имя, считает, что супруга страдает неизлечимой глупостью, так как навек подчиняет ее унизительной опеке мужа, лишает _мать_ права на ребенка и отдает _человека_ в вечное рабство другому человеку, равному ему перед лицом Бога! Вы знаете, друг мой, - со страстным возбуждением продолжала Адриенна, - вы знаете, как я уважаю вас, - вас, отец которого был прозван "отцом Великодушного", вы знаете, я не побоялась бы, что вы, такой благородный и честный человек, воспользуетесь тираническими правами, но я не солгала ни разу за всю жизнь, и наша любовь слишком священна, чтобы мы скрепляли ее купленным освящением и двойным клятвопреступлением!.. Нет!.. Никогда я не дам клятвы исполнять закон, которого не признает ни мой ум, ни чувство собственного достоинства! Пусть завтра восстановят право развода, признают право женщины, и я буду готова подчиниться обычаю, потому что тогда он не будет идти вразрез с моим умом, сердцем, с тем, что справедливо, возможно и человечно!
Затем Адриенна с нежным, глубоким чувством, вызвавшим слезы на ее глазах, прибавила:
- О друг мой! Если бы вы знали, что значит для меня ваша любовь! Если бы вы знали, как дорого для меня ваше счастье, вы бы поняли и извинили колебания благородного и любящего сердца, видящего роковое предзнаменование в лживом и клятвопреступном обряде. Мое желание удержать вас силой чувства, связать счастьем и оставить вам полную свободу, чтобы владеть вами без всякого принуждения!
Джальма слушал девушку со страстным вниманием. Сам гордый и великодушный, он преклонялся перед ее столь же гордым и великодушным характером.
После нескольких минут молчания он произнес звонким, нежным голосом, почти торжественно:
- Меня, так же как и вас, возмущают ложь, несправедливость и клятвопреступление... Как вы, я нахожу, что человек унижается, принимая на себя право быть низким тираном... Как вы, я нахожу достоинство только в свободе... Но вы сказали, что хотите освятить наш союз Божьим благословением... Кто же нам даст его? Кому произнесем мы наши клятвы, в возможности исполнения которых мы можем поручиться?
- Через несколько дней я вам это скажу... Я постоянно, в часы нашей разлуки думаю об одном: как найти возможность соединиться во имя Бога, но помимо светских законов и в границах, допускаемых разумом? И при этом сделать так, чтобы не оскорблять требований света, в котором нам, быть может, придется жить. Да, друг мой, когда я вам скажу, чьи достойные руки навеки соединят наши руки... кто будет молить и призывать благословение Божие нашему союзу... союзу святому, но оставляющему нас свободными... вы признаете, как и я, что невозможно было найти более чистых рук, чтобы возложить их на нас... Простите, друг мой... это все очень важно... важно, как счастье... важно, как любовь. И если мои слова вам кажутся странными, мои мысли неразумными, говорите... скажите... и мы поищем лучшего способа согласовать то, чем мы обязаны Богу и свету, с тем, чем мы обязаны себе... Говорят, что влюбленные безумны, - прибавила, улыбаясь, молодая девушка, а я нахожу, что истинно влюбленные наиразумнейшие люди.
- Когда вы говорите так о нашем счастье, - сказал глубоко взволнованный Джальма, - с такой сосредоточенной, серьезной нежностью, мне кажется, что я слышу мать, пекущуюся о будущности обожаемого ребенка... старающуюся окружить его всем, что может сделать его мужественным, крепким и великодушным... и избавить от всего, что неблагородно и недостойно... Вы спрашиваете, Адриенна, не странными ли мне кажутся ваши слова? А разве вы забыли, что я всегда чувствую во всем то же, что и вы? Меня оскорбляет и возмущает то, что оскорбляет и возмущает вас, и когда вы говорите о законах вашей страны, не уважающих в женщине даже матери... я с гордостью думаю, что в наших варварских странах, где женщина - рабыня, материнство возвращает ей свободу... Нет, нет... такие законы созданы не для нас с вами... Не потому ли, что вы хотите оказать святое уважение нашей любви, вы поднимаете ее над недостойным рабским подчинением, которое бы ее запятнало? Знаете ли, Адриенна, на родине, от наших жрецов, я слыхал о существах, стоящих ниже Божества, но выше людей... Я им не верил, а теперь, зная вас, я им поверил...
Последние слова были произнесены не в виде лести, а с искренним убеждением, с пылкой верой истинно верующего. Передать общее выражение и нежность, которой дышали слова молодого индуса, невозможно, как нельзя описать и выражения влюбленной, нежной тоски, придававшей необыкновенное обаяние чертам принца.
Адриенна слушала Джальму с гордостью, благодарностью и восторгом. Положив руку на грудь, как бы для того, чтобы сдержать свое волнение, она, глядя на принца в опьянении страсти, проговорила:
- Добрый, великий, справедливый; как всегда! Как бьется мое сердце! Оно переполнено радостью и гордостью! Благодарю Тебя, Боже! Благодарю за то, что Ты создал для меня обожаемого возлюбленного! Ты хотел удивить мир сокровищами нежности и милосердия, какие должна породить такая любовь! Еще никому неизвестно всемогущество свободной, пылкой, счастливой любви! И благодаря нам, Джальма, в минуту нашего соединения, - сколько гимнов счастья, благодарности вознесется к престолу Всевышнего! Нет, нет! Никто не знает, какую ненасытную жажду радости и всеобщего счастья порождает такая любовь, как наша... Никто не знает, какой неистощимый источник доброты зарождается в сиянии того небесного ореола, какой окружает пылающие любовью сердца! О да... Я чувствую, много слез будет осушено! Много оледеневших от горя сердец отогреется на божественном пламени нашей любви!.. И из благословений всех тех, кого мы спасем, мир узнает о святом опьянении нашего счастья!
Ослепленному взору Джальмы Адриенна казалась идеальным существом, которое было подобно божеству благодаря неистощимым сокровищам своей доброты... и вместе с тем - вполне чувственным созданием благодаря пылкости страсти, ярко выражавшейся в ее глазах, горящих любовью.
Молодой индус, обезумев от любви, бросился на колени перед молодой девушкой и воскликнул с мольбою:
- О, молю тебя! Пощади!.. У меня больше нет воли!.. Не говори так... когда же наступит этот день?.. Сколько лет жизни я бы отдал, чтобы ускорить его наступление!
- Молчи... молчи... не богохульствуй!.. Твоя жизнь... принадлежит мне.
- Адриенна! Ты любишь меня?
Девушка не отвечала, но ее глубокий, горящий, томный взгляд заставил Джальму окончательно потерять голову. Схватив обе руки Адриенны, он задыхающимся голосом произнес:
- Этот день... дивный день... день, когда мы очутимся на небесах... день, когда счастье и доброта сделают нас равными богам... - зачем откладывать этот день?
- Потому что наша любовь нуждается в благословении Божьем, чтобы стать безграничной.
- Разве мы не свободны?
- О да! Любовь моя... мое Божество! Мы свободны, и потому-то мы должны быть достойны этой свободы.
- Адриенна... молю тебя!
- И я молю тебя... пожалей святость нашей любви... не оскверняй ее расцвета... Поверь моему сердцу, поверь моим предчувствиям... это будет ее унижением... позором... Мужайся, друг мой... еще несколько дней, и затем блаженство навек... без угрызений совести... без сожалений!
- Да... но до этого ад... мучения, которым нет имени... Ты не знаешь, что я испытываю, покидая тебя... ты не знаешь, как жжет меня воспоминание о тебе... ты не знаешь, как я страдаю долгими, бессонными ночами... Я тебе не говорил этого... я тебе не говорил, как я рыдаю, как в своем безумии призываю тебя... Как я плакал, как я призывал тебя, когда думал, что ты меня не любишь... А теперь я знаю, что ты моя, что ты любишь меня, и вижу тебя ежедневно... Ты становишься все прекраснее с каждым днем... я все более и более пьянею!.. Нет, ты не знаешь... ты не знаешь этого!!.
Джальма не мог больше продолжать.
То, что он рассказывал о своих мучениях, Адриенна испытывала сама и, опьяненная, смущенная словами своего возлюбленного... наэлектризованная его близостью, красотой и страстью, она почувствовала, что слабеет, что ее мужество исчезает... Непобедимая нега отнимала у нее силы... парализовала рассудок... Но с последним порывом целомудрия она вскочила, бросилась в комнату Горбуньи и воскликнула:
- Сестра моя!.. Сестра!.. Спаси меня, спаси нас!..
Прошло не более минуты, и мадемуазель де Кардовилль с залитым слезами лицом, чистая и прекрасная, обнимала молодую работницу, а Джальма благоговейно преклонил колено на пороге комнаты, переступить который он не смел.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

65 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:10 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
56. ЧЕСТОЛЮБИЕ


Вскоре после описанного свидания Джальмы и Адриенны Роден один прогуливался по своей спальне в доме на улице Вожирар, где он так храбро перенес "мокса" доктора Балейнье. Засунув руки в задние карманы сюртука, опустив голову на грудь, он погрузился в глубокие раздумья. Неровная, то быстрая, то медленная походка иезуита выдавала его волнение.
- Что касается Рима, я спокоен, - говорил сам с собой Роден. - Там все налажено... на отречение согласие есть... и если я буду в состоянии заплатить... то князь-кардинал ручается мне... за перевес в мою пользу девяти голосов на следующем конклаве... наш _генерал_ за меня... Сомнения, возбужденные кардиналом Малипьери, рассеяны... они в Риме не взволновали!.. Но переписка аббата д'Эгриньи с Малипьери меня все-таки тревожит... перехватить ничего из нее не удалось... Впрочем, все равно... этот вояка... _осужден_... с ним кончено... и ждать _исполнения приговора недолго_.
Бледные губы Родена искривились в улыбку, придававшую лицу дьявольское выражение.
Он продолжал после минутной паузы:
- Третьего дня проходили похороны свободомыслящего... филантропа... друга ремесленников... господина Франсуа Гарди... Он умер в припадке исступленного бреда в Сент-Эреме... Конечно, у меня была его дарственная... но так вернее: затеять процесс можно всегда... только мертвые не затевают процессов...
После недолгого молчания он продолжал:
- Остается рыжая и ее мулат... Сегодня 27 мая... Первое июня не за горами, а эти влюбленные скворцы кажутся неуязвимыми!.. Княгиня думала, что нашла отличную зацепку... я разделял ее мнение... разумно было напомнить о том, что Агриколь Бодуэн был найден полицией у нее... Этот индийский тигр... заревел от ярости и ревности... но стоило голубке заворковать... и глупый зверь стал извиваться у ее ног, втянув когти... Жалко... мысль была хорошая...
Роден ходил все быстрее и быстрее.
- Ничего не может быть удивительнее, - продолжал он, последовательного рождения мыслей. Сравнивая эту рыжую дуру с голубкой, я вспомнил о той отвратительной старухе, по прозвищу Сент-Коломб, за которой ухаживает Жак Дюмулен и чье состояние аббат Корбине, надеюсь, загребет в пользу нашей общины. Почему эта мегера пришла мне на ум?.. Я замечал, что часто бессмысленный случай подсказывает рифмоплетам лучшие рифмы; так точно и лучшие идеи возникают иногда из глупейшей ассоциации представлений... Сент-Коломб, отвратительная колдунья... и красавица Адриенна де Кардовилль... нечего сказать: они подходят друг к другу, как седло корове или ожерелье... рыбе... Нет... никакого толку из этого не будет...
Едва проговорив эти слова, Роден вздрогнул, и его лицо просияло мрачной радостью. Затем оно приняло выражение задумчивого изумления, как это часто случается с учеными, обрадованными непредвиденным открытием. Вскоре, сияя от радости и гордости, иезуит выпрямился, скрестил на груди руки и победоносно воскликнул:
- О! Как велика и прекрасна таинственная работа мозга... необъяснимые сцепления мыслей... порождающие иногда из глупого слова великую, блестящую, ослепительную идею. Несовершенство или величие?.. Странно... странно... очень странно!.. Я сравнивал рыжую с голубкой... при этом мне припомнилась мегера с прозвищем святой голубки... торговавшая телом и душой продажных созданий... Дальше мне в голову приходят грубые сравнения... корова и седло... рыба и ожерелье... и вдруг при слове _ожерелье_ точно свет воссиял пред моими очами... а мрак, в который я был погружен все эти дни, считая неуязвимыми этих влюбленных, разом рассеялся... Да, одно слово _ожерелье_ золотым ключом открыло клеточку в моем мозгу, дурацки закупорившуюся с давних времен...
И, начав снова быстро ходить, Роден продолжал:
- Да... попробовать надо... Чем больше я раздумываю, тем более исполнимым мне кажется этот замысел... Только как установить связь с мегерой?.. Ба! А этот каналья толстяк... Жак Дюмулен! Но ту-то где найти?.. Как ее убедить? Вот в чем главное... Вот в чем камень преткновения... Не поторопился ли я праздновать победу?
Иезуит заходил по комнате поспешными шагами, грызя ногти с озабоченным видом. Напряжение мысли было у него так сильно, что на грязном и желтом лбу выступили крупные капли пота. Он метался по комнате... останавливался... топал ногой... поднимал глаза к небу, ища вдохновения... чесал затылок... и по временам у него вырывались возгласы то гнева и обманутого ожидания, то радостной надежды на успех. Если бы цели иезуита были не так гнусны, наблюдение за усиленной работой этого могучего ума представляло бы большой интерес... Было бы интересно проследить ход его мысли, когда он придумывал план, на котором сосредоточил всю силу своего мощного ума.
Казалось, он достигал желаемого успеха.
- Да... да... - бормотал Роден, - это рискованно... это смело... отчаянно смело... но зато быстро... и последствия неизмеримы... Как рассчитать последствия взрыва заложенной мины?
И, уступая порыву энтузиазма, иезуит воскликнул:
- О страсти!.. Человеческие страсти! Какое вы магическое орудие... это клавиши для легкой, искусной и сильной руки играющего на них. И как велико могущество мысли!.. Боже, как оно прекрасно! Говорите после этого о чудесах материального мира, о желуде, рождающем дуб, о зерне, из которого выходит колос. Но ведь для зерна нужны месяцы, для желудя годы, а вот одно слово из восьми букв... запавших в мой мозг: ожерелье... рождает в несколько минут могучую идею, идею, обладающую тысячью корней, как вековой дуб, стремящуюся ввысь, как он, и служащую для вящей славы Господней... да, для славы Господней, как я это понимаю... И этого я достигну... достигну непременно, потому что эти проклятые Реннепоны исчезнут, как тень... Что значит жизнь этих людей для того нравственного порядка, мессией которого я буду? Что могут весить эти жизни на весах великих судеб мира? А между тем это наследство, брошенное моей смелой рукой на чашу весов, вознесет меня на такую высоту, с которой я буду господствовать и над королями, и над народами... что бы там ни говорили, ни кричали, ни делали дураки и кретины! Или нет, лучше сказать: милые, святые глупцы!
.. Нас хотят раздавить, нас, служителей церкви, провозглашая: "Вам принадлежит _духовная_ власть... а нам - _светская_!" О! Какое счастье, что они отказываются от "духовного", бросают "духовное", презирают "духовное". Понятно, что у них нет ничего общего с духовным, у этих почтенных ослов! Они не видят, что и к земному-то добраться всего легче через духовное... Разве ум не управляет телом? Они уступают нам _духовную_ власть, они презирают ее, то есть то, что управляет и совестью, и душой, и умом, и сердцем, и убеждением! _Духовная_ власть - ведь это право раздавать именем неба награды и наказания, прощение и возмездие, и все это бесконтрольно, в тиши и тайне исповедальни, так, что неповоротливая светская власть ничего и не увидит... ей принадлежит тело, материя... И она радуется в своей слепоте. Немного поздно начинает она замечать, что хотя ей принадлежат тела, зато души - наши, и так как душа управляет телом, то и тело затем переходит в нашу власть... и вот _светская_ власть просыпается, таращит глаза и, разинув рот, лепечет: "Батюшки... вот уж не ожидала!"
И, презрительно усмехнувшись, Роден продолжал:
- О! Когда я достигну власти... когда сравнюсь с Сикстом V, я покажу свету в один прекрасный день, при его пробуждении, что значит духовная власть в таких руках, как мои, в руках священника, прожившего до пятидесяти лет грязным, воздержанным и девственным, который и на папском престоле останется и умрет грязным, воздержанным и девственным!
Роден казался страшным при этих словах. Все кровожадное, святотатственное, отвратительное честолюбие слишком известных римских первосвященников, казалось, было обозначено на челе сына Игнатия Лойолы кровавыми чертами! Болезненное возбуждение властолюбия разжигало нечистую кровь иезуита, он обливался жарким, тошнотворным потом! Звук въехавшей во двор почтовой кареты привлек внимание Родена. Жалея, что позволил себе так увлечься, Роден смочил грязный клетчатый носовой платок в воде и отер им лоб, виски и щеки, заглядывая в то же время в окно, чтобы узнать, кто приехал. Из-под навеса подъезда он не мог увидеть.
- Ну все равно, - сказал иезуит, понемногу возвращая хладнокровие. Сейчас узнаю, кто там приехал... Надо поскорее написать Жаку Дюмулену, чтобы он немедленно сюда явился; этот пройдоха удачно и верно служил мне в деле отвратительной девчонки с улицы Хлодвига, которая раздирала мне уши припевами из этого дьявольского Беранже... Он послужит мне еще раз... я держу его в своих руках... он должен мне повиноваться.
Роден сел за письменный стол и начал писать. Спустя несколько секунд в дверь постучали. Она была заперта на двойной поворот ключа вопреки правилам общества Иисуса. Но, уверенный в своей силе и влиянии, Роден во многом позволял себе нарушать правила. Он даже выхлопотал у генерала разрешение временно остаться без социуса под предлогом особенно важного для общества дела.
Вошел слуга и подал Родену письмо. Прежде чем его распечатать, тот спросил:
- Что это за карета сейчас подъехала?
- Из Рима, отец мой! - с поклоном отвечал служитель.
- Из Рима? - с живостью переспросил Роден, и невольно легкая тень тревоги пробежала по его лицу. Затем, все еще не распечатывая письма, он спросил довольно спокойно:
- Кто в ней приехал?
- Преподобный отец из нашей общины...
Несмотря на страстное желание узнать, в чем дело, потому что такие путешествия преподобных отцов вызывались каким-нибудь особенно важным поручением, Роден больше ничего не спросил и, показывая на письмо, сказал:
- Откуда доставлено это письмо?
- Из Сент-Эрема, отец мой.
Роден внимательно взглянул на конверт и узнал почерк д'Эгриньи, которому было поручено присутствовать при последних минутах г-на Гарди. Письмо содержало следующее: "Посылаю к вашему преподобию нарочного, чтобы сообщить о факте скорее странном, чем значительном. Останки господина Гарди были до погребения на кладбище поставлены в подвал нашей часовни. Сегодня же, когда за ними туда спустились, чтобы везти на кладбище соседнего города, оказалось, что тело исчезло..."
Роден, остолбенев, проговорил:
- В самом деле странно!
Затем он продолжал: "Самые тщательные поиски не дали результатов, виновники похищения не найдены! Часовня стоит в стороне, и пробраться в нее незаметно было возможно. Около нее обнаружены следы четырехколесного экипажа, но далее в песках эти следы затерялись".
"Кто бы мог похитить тело и кому это было нужно?" - подумал Роден и продолжал чтение: "По счастью, свидетельство о смерти было выдано врачом города Этампа по всем правилам и вполне законно, и наши права на наследство формально вполне обеспечены и неоспоримы во всех пунктах. Во всяком случае, я нашел нужным уведомить ваше преподобие о случившемся, чтобы вы могли распорядиться..." и т.д.
После минутного размышления Роден сказал:
- Д'Эгриньи прав... это более странно, чем важно... но все-таки подумать об этом не мешает! - И, обращаясь к слуге, он промолвил, подавая письмо, написанное им Нини Мельнице: - Отправить тотчас же по адресу и велеть, чтобы подождали ответа.
- Слушаю, отец мой.
В ту минуту, когда слуга уходил, в комнату вошел один из преподобных отцов и сказал:
- Преподобный отец Кабочини приехал сейчас из Рима с поручением к вашему преподобию от нашего святейшего отца генерала.
При этих словах кровь застыла в жилах Родена, но он совершенно спокойно спросил:
- Где же преподобный отец Кабочини?
- В соседней комнате, отец мой.
- Просите его сюда и оставьте нас одних.
Через минуту в комнату вошел отец Кабочини, и иезуиты остались с глазу на глаз.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

66 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:11 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
57. НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ


Преподобный отец Кабочини, римский иезуит, был маленький, толстенький человек лет тридцати, не больше; брюшко преподобного отца заставляло вздуваться спереди его черную сутану.
На один глаз маленький патер был крив, зато другой блестел живостью. Лицо у него было круглое, цветущее, улыбающееся, располагающее к себе; на голове - целая шапка курчавых темных волос, точно у воскового Христа-младенца. Его дружелюбные, почти фамильярные манеры, одновременно добродушные и стремительные, вполне подходили к его наружности.
В мгновение Роден раскусил посетителя и невольно испытал какое-то мрачное предчувствие при виде ласковых уклончивых жестов. Зная привычки Рима как свои пять пальцев, иезуит предпочел бы какого-нибудь сурового, худого аскета с погребальной миной. Он знал, что орден любит вводить людей в заблуждение наружностью своих агентов. Если Роден правильно предчувствовал, то этот эмиссар, с его располагающей физиономией, действительно должен был иметь самые зловещие полномочия. Как старый, бывалый волк, подозрительно вглядываясь и держа ухо настороже, Роден медленно и зигзагообразно приближался к маленькому кривому, стараясь выгадать время, чтобы получше рассмотреть, что же скрывается под веселой оболочкой. Но тот не дал ему для этого времени. С порывом необыкновенной нежности он бросился на шею к Родену и начал покрывать его щеки необыкновенно звучными и смачными поцелуями, громко раздававшимися по всей комнате.
Никогда на долю Родена не выпадало подобного праздника. Все более и более тревожась, что скрывается под шумными объятиями, французский иезуит, охваченный неприятными предчувствиями, делал усилия, чтобы избавиться от преувеличенной нежности римского иезуита, но последний держался твердо и не отступал; его коротенькие ручки вцепились в Родена так крепко, что уклониться от сыпавшихся градом поцелуев было почти невозможно, пока преподобный отец Кабочини сам не отстал, задыхаясь от усталости.
Незачем добавлять, что ласки эти сопровождались дружескими, нежными восклицаниями на правильном французском языке, с невозможным итальянским акцентом, который придавал им комичный оттенок.
Быть может, читатель не забыл восклицания Родена, не доверявшего кардиналу Малипьери, при первом приступе холеры в доме княгини де Сен-Дизье: - "Я отравлен!" Тот же страх овладел иезуитом и теперь при нежностях генеральского эмиссара. Роден невольно подумал: - "Уж слишком нежен этот кривой... только бы не крылось отравы под лобзаниями этого Иуды!"
Наконец запыхавшийся маленький отец Кабочини оторвался от шеи Родена, сердито оправлявшего грязный воротник и жилет и угрюмо бормотавшего:
- Слуга покорный, отец мой, слуга покорный... а целовать меня так крепко совершенно излишне...
Не отвечая на этот упрек, маленький кривой, уставившись на Родена единственным глазом, восхищенно воскликнул, произнося слова с невозможным выговором:
- Наконеч я его визу, светило насей обстины! наконеч я могу его призать к сертю... Есте... есте раз...
И, как будто успев отдохнуть, преподобный отец снова хотел броситься на шею Родена; но тот энергично протянул вперед руки, защищаясь от нежностей кривого, и, намекая на его слова, резко ответил неутомимому любителю целоваться:
- Ладно, ладно... во-первых, светило к сердцу прижимать нельзя, а затем я вовсе не светило, а простой, смиренный возделыватель виноградника Господня...
Отец Кабочини с жаром воскликнул в ответ (мы избавим читателя от передачи его произношения, с которым он достаточно теперь знаком):
- Вы правы, отец мой, светило не прижимают к сердцу, а перед ним преклоняются и любуются его слепящим светом.
И отец Кабочини хотел на деле показать, как это делают, преклонив колени перед Роденом, но последний не допустил его до этого, схватив за руку и нетерпеливо промолвив:
- Ну, уж это идолопоклонство вы бросьте, отец мой! Оставим в стороне мои достоинства и перейдем к цели вашего приезда. В чем она заключается?
- О, эта цель наполняет счастьем, радостью и нежностью мое сердце! Я не мог не выразить этой радости ласками, потому что душа моя переполнена... Я по дороге едва сдерживал бедное сердце, оно так и рвалось к вам. Говорю вам: цель моей поездки меня радует, восхищает, она меня...
- Ну-с, так что же это за цель, столь радующая вас? - взбешенный этими южными преувеличениями, воскликнул Роден. - Что она из себя представляет наконец?
- Этот рескрипт нашего наипреподобнейшего, найсвятейшего генерала объяснит вам ее, мой наидражайший отец...
И отец Кабочини вытащил из портфеля письмо за тремя печатями. Прежде чем подать его Родену, он почтительно поцеловал письмо, что сделал и Роден, прежде чем стал его не без тревоги распечатывать.
На лице иезуита нельзя было заметить, какое впечатление произвело на него чтение этой бумаги; видно было только, что жилы на висках у него усиленно забились; по этому можно было судить о волнении преподобного отца. Однако он совершенно хладнокровно положил письмо в карман и проговорил, обращаясь к отцу Кабочини:
- Да будет по воле его святейшества отца-генерала.
- Итак, отец мой, - с новым преувеличенным восторгом воскликнул отец Кабочини, - итак, я буду вашей тенью, вашим вторым я! Я буду иметь счастье не расставаться с вами ни днем, ни ночью; словом, мне оказана милость быть вашим _социусом_! Милость великая, нежданная и за которую я бесконечно благодарен отцу-генералу!
"Ловко сыграно! - подумал отец Роден. - Ну, да ведь меня врасплох не захватишь... а кривые бывают королями только в царстве слепых..."
Вечером того дня, когда эта сцена происходила между иезуитом и его новым _социусом_, Нини Мельница, получив от Родена приказания в присутствии отца Кабочини, отправился к госпоже Сент-Коломб.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

67 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:12 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
58. ГОСПОЖА ДЕ ЛА СЕНТ-КОЛОМБ


Госпожа де ла Сент-Коломб, осматривавшая в начале этого рассказа замок Кардовилль с намерением его купить, разбогатела благодаря тому, что со времени вступления союзников в Париж содержала в деревянных галереях Пале-Рояля модный магазин, отличавшийся тем, что его многочисленные работницы были гораздо свежее и красивее шляп, которые они изготовляли.
Трудно точно обозначить источник богатства этой особы, но преподобные отцы иезуиты, равнодушные к его происхождению, лишь бы только можно было захватить самое богатство - ad majorem Dei gloriam, имели на нее серьезные виды. Следуя своей обычной системе, они относились легко и снисходительно к былым _грешкам_ грубой, пошлой женщины, но пугали ее, что если на склоне лет она не постарается искупить щедрыми дарами эти грешки, то они достигнут размеров смертного греха, и ей не миновать встречи с дьяволом, его рогами, вилами и вечным пламенем. Однако в том случае, если эти грешки были бы преодолены и это сопровождалось бы щедрым даром для ордена, почтенные отцы объявляли себя достаточно могущественными, чтобы отослать Люцифера к его котлам, и гарантировали госпоже де ла Сент-Коломб - все также благодаря движимым, и недвижимым ценностям - теплое местечко среди избранных. Однако, несмотря на обычную ловкость иезуитов, ее обращение оказывалось делом нелегким. Она часто возвращалась к страстным увлечениям юных лет, да и происки Нини Мельницы, не на шутку рассчитывавшего жениться на этой женщине и захватить ее состояние, препятствовали планам святых отцов.
Итак, духовный писатель направился посланником от Родена к госпоже де ла Сент-Коломб; эта особа занимала квартиру во втором этаже на улице Ришелье, потому что, несмотря на слабые попытки к исправлению и уединенной жизни, она бесконечно любила оглушительный шум и веселье бойких улиц. Квартира ее была роскошно меблирована, но отличалась беспорядком, хотя - а может, именно по этой причине - госпожа де ла Сент-Коломб держала трех слуг, с которыми она проводила дни или в необыкновенно приятельских отношениях, или в яростной брани и ссорах.
Мы проведем читателя в святилище, где эта особа вела секретный разговор с Нини Мельницей. Неофитка, являвшаяся предметом честолюбивых стремлений преподобных отцов, восседала на диване красного дерева, обитом пунцовым штофом. На коленях у нее помещались две кошки, у ног сидел пудель, а по спинке дивана разгуливал старый серый попугай. На окне пищала его зеленая подруга; попугай не кричал, но время от времени вмешивался в разговор, произнося непристойные ругательства и словечки, уместные для тех злачных мест, где он, видимо, воспитывался. В заключение следует сказать, что закадычный друг госпожи де ла Сент-Коломб получил от хозяйки, до ее обращения, малоутешительное воспитание и был окрещен неким неприличным именем, которое госпожа де ла Сент-Коломб, отказавшись от своих ранних заблуждений, переменила на скромное имя _Барнабе_.
Хозяйка этих милых животных, толстая женщина лет пятидесяти, со значительной растительностью на подбородке, с мужественным голосом, с широким и красным лицом, вырядилась, несмотря на конец мая месяца, в лиловое бархатное платье и оранжевый тюрбан; на всех пальцах ее были кольца, и она украсила себя еще бриллиантовой фероньерой.
Нини Мельница был весь в черном и старался своим костюмом и набожной, умильной физиономией казаться достойным искателем руки зрелой красавицы и одержать в ее мнении победу над ее новым духовником, аббатом Корбине. Впрочем, теперь он заботился больше всего о том, чтобы удачно выполнить поручение Родена, которому последний сумел придать совершенно приличную видимость и почтенная цель которого вполне оправдывала немножко рискованное средство.
- Итак, - продолжал Нини Мельница начатый разговор, - ей двадцать лет?
- Не больше, - отвечала госпожа де ла Сент-Коломб, видимо, сгорая от любопытства. - А все-таки потешную штуку вы затеяли, толстый биби! (Мы знаем, что почтенная особа была знакома довольно коротко с духовным писателем и позволяла себе с ним нежную фамильярность.)
- Потешную? О нет! Это слово не годится, моя дорогая, - лицемерно говорил Нини Мельница. - Трогательную... интересную, хотите вы сказать... потому что, если вы сегодня или завтра найдете эту особу...
- Черт возьми! Сегодня или завтра, сыночек! - воскликнула госпожа де ла Сент-Коломб. - Как вы торопитесь! Да ведь я уж о ней больше года ничего не слыхала!.. Ах, нет, впрочем! Антония месяц тому назад говорила мне, где она находится!..
- Нельзя ли найти ее с помощью того средства, о котором вы сперва подумали?
- Да... мой толстый биби! Только до чего неприятно впутываться в эти дела... когда потеряешь к ним привычку!
- Как, красавица моя! Вы, такая добрая... так заботящаяся о спасении души... и останавливаетесь перед маленькой неприятностью, когда дело идет о таком примерном поступке, чтобы вырвать несчастную из когтей сатаны?
В это время попугай очень ясно произнес два ужасных ругательства; хозяйка с негодованием обернулась к нему и гневно закричала:
- Этот... (из ее уст вылетело не менее звучное выражение, чем те, какие выкрикивал Барнабе) этот... никогда не исправится! Замолчишь ли ты?.. (новый взрыв подобных же словечек из словаря Барнабе...) Точно нарочно! Вчера он заставил аббата Корбине покраснеть до ушей... Да замолчишь ли ты?
- Если вы будете постоянно так строго останавливать эту птицу, несомненно, она исправится! - сказал Нини Мельница с невозмутимой серьезностью. - Но вернемся к нашему разговору. Будьте тем, чем вы всегда были: доброй и обязательной особой; посодействуйте вдвойне доброму делу. Во-первых, вырвите девушку из когтей Сатаны, дав ей возможность вести честную жизнь... Затем помогите вернуть к жизни несчастную, обезумевшую от горя мать... И много ли для этого надо сделать?.. Чуточку похлопотать, вот и все!
- Но отчего именно ее, а не другую, мой биби? Или потому, что она редкость в своем роде?
- Да ведь иначе бедная помешанная мать не будет поражена до такой степени, как нужно!
- Да, это верно!
- Ну постарайтесь же, мой дорогой, достойный друг!
- Плут! Приходится всегда делать все, что он хочет! - жеманничала госпожа де ла Сент-Коломб.
- Итак... вы обещаете?
- Обещаю! И даже сейчас отправляюсь, а сегодня вечером дам ответ.
С этими словами толстая дама с усилием поднялась с места, положила кошелек на диван, оттолкнула ногой собаку и резко позвонила.
- Вы очаровательны! - с достоинством произнес Нини Мельница. - Я этого никогда в жизни не забуду.
- Не воображайте себе... толстячок! - прервала госпожа де ла Сент-Коломб духовного писателя. - Я не из-за вас на это решаюсь...
- А из-за кого же? Из-за чего? - допрашивал Нини Мельница.
- Это моя тайна! - оказала госпожа де ла Сент-Коломб и, обращаясь к вошедшей горничной, прибавила: - Курочка, вели мне привести фиакр и дай пунцовую шляпу с перьями!
Пока служанка исполняла поручения хозяйки, Нини Мельница подошел к госпоже де ла Сент-Коломб и скромным, чувствительным тоном произнес:
- Но вы заметили, моя красавица, что я сегодня ни слова не сказал вам о своей любви?.. Вы оценили мою сдержанность?
В эту минуту госпожа де ла Сент-Коломб снимала с головы тюрбан. При словах Нини Мельницы она со смехом обернулась и, заливаясь грубым хохотом, одним движением натянула на лысую голову обожателя это украшение. Казалось, столь милая, интимная шутка восхитила духовного писателя, который осыпал страстными поцелуями тюрбан, искоса поглядывая на толстую даму своего сердца.
На следующий день после этой сцены Роден с торжествующим видом собственноручно отправлял по почте письмо.
На конверте было написано:
"Господину Агриколю Бодуэну.
Улица Бриз-Миш, N 2.
Париж.
Весьма срочно".
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

68 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:12 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
59. СТРАСТЬ ФЕРИНДЖИ


Быть может, читатель помнит, что Джальма, подозревая измену Феринджи, оказал ему в опьянении счастья, когда убедился в любви Адриенны:
- Ты заключил союз с моими врагами, а я тебе не сделал никакого зла... Ты зол потому, что, вероятно, несчастлив... я хочу тебя сделать счастливым, чтобы ты был добр. Хочешь золота? Бери его... Желаешь иметь друга? Ты раб, а я царский сын, но я предлагаю тебе дружбу...
Феринджи от золота отказался, а дружбу сына Хаджи-Синга, казалось, принял.
Одаренный замечательным умом, умея превосходно притворяться, метис ложным раскаянием, наигранной благодарностью и преданностью легко обманул такого благородного, доверчивого человека, каким был Джальма. А почему принц не стал доверять своему рабу, ставшему другом? Джальма был защищен глубокой, полной доверия любовью к мадемуазель де Кардовилль от пагубного влияния коварных советов ученика Родена, да и тот сам был слишком хитер, чтобы позволить себе что-нибудь сказать против Адриенны; он только принимал к сведению все, что срывалось с уст доверчивого влюбленного индуса в те минуты, когда он не мог сдержать восторга и радости.
Вскоре после того как целомудрие Адриенны одержало верх над порывом страсти, охватившим влюбленных, на следующий день после того как Роден, уверенный в успехе своей миссии к госпоже де ла Сент-Коломб, опустил письмо на имя Агриколя, метис надел на себя маску столь мрачного горя и отчаяния, что Джальма не мог этого не заметить и, желая его успокоить, начал его допрашивать о причине такой подавленности и печали; однако Феринджи, с горячей благодарностью отнесясь к заботам принца, не открыл ему ничего.
Теперь, когда мы упомянули об этом, нижеследующая сцена станет понятна читателю. Она происходила днем, в маленьком домике на улице Клиши, занятом индусом.
Против своего обыкновения Джальма целый день не был у Адриенны. Еще накануне девушка предупредила его, что просит пожертвовать целым днем, чтобы дать ей возможность заняться приготовлением к их браку, который должен соответствовать светским законам, оставаясь в то же время таким, каким понимали его принц и Адриенна. Объяснить Джальме, кто та святая, чистая личность, которая освятит этот союз, Адриенна еще не могла, так как покуда это была не ее тайна.
День показался Джальме бесконечным. Присутствие при их свиданиях Горбуньи, о чем просила опасавшаяся за свое мужество Адриенна, довело всепожирающую страсть Джальмы до крайних пределов; он мучился страстным нетерпением и переходил от состояния пылкого возбуждения к какому-то отупению, которое он старался делать длительным во избежание сладких, мучительных страданий.
И теперь молодой принц лежал на диване, закрыв лицо руками, как бы желая отогнать от себя какое-то пленительное видение.
В эту минуту в комнату, как обычно постучавшись, вошел Феринджи.
При шуме отворившейся двери Джальма вздрогнул, бросил взгляд вокруг себя, но при виде бледного, искаженного лица слуги вскочил с места и поспешно спросил:
- Что с тобой, Феринджи?
После минутного молчания метис, как бы уступая порыву отчаяния, бросился на колени перед принцем и прошептал слабым, умоляющим голосом:
- Я очень несчастлив... пожалейте меня, господин.
Голос и лицо метиса выражали глубокое горе, он казался таким взволнованным по сравнению с обычной бесстрастной бронзовой маской, что Джальма невольно был тронут и, наклоняясь, чтобы поднять метиса, ласково ему сказал:
- Говори... говори... Откровенность облегчает сердечные страдания... доверься мне, друг, и положись на меня... Мой ангел недавно еще сказал: "Счастливая любовь не терпит слез возле себя!"
- Но несчастная, презренная любовь, любовь, которую предали... сама проливает кровавые слезы... - с унынием оказал Феринджи.
- О какой любви говоришь ты? - спросил пораженный Джальма.
- Я говорю о своей любви! - мрачно ответил метис.
- О твоей? - переспросил удивленный принц.
Метис был еще молод и обладал красивой, хотя и мрачной наружностью; но Джальма никогда не предполагал, что этот человек способен внушать и испытывать любовь, так же как не считал его способным испытывать такое глубокое горе.
- Господин! - продолжал метис. - Вы сказали мне: "Несчастье озлобило тебя... будь счастлив, и ты будешь добр"... Я увидал в этих словах предзнаменование. Можно подумать, что благородное чувство любви ожидало лишь, когда мое сердце освободится от злых чувств ненависти и предательства, чтобы занять их место... И вот я, полудикарь, встретил прелестную молодую женщину, ответившую на мое чувство... По крайней мере я так думал... Но я изменил вам, мой господин, а для изменников, даже и раскаявшихся, видно, счастья нет... Теперь изменили и мне... и как коварно изменили!
И, видя изумление Джальмы, метис продолжал, как бы изнемогая под тяжестью позора:
- О, пощадите! не смейтесь надо мною, господин... Самые жестокие пытки не вырвали бы у меня этого признания... Но вы, сын раджи, оказали мне, рабу: "Будь моим другом!"
- И этот друг... благодарит тебя за доверие, - поспешно перебил его Джальма. - Не насмехаться над тобой он будет, а утешать... Успокойся! Могу ли я смеяться над тобой!..
- Преданная любовь... всегда заслуживает презрения и оскорбительных насмешек, - с горечью сказал Феринджи. - Даже презренные трусы приобретают тогда право указывать на тебя пальцами с насмешкой... Ведь когда в этой стране человек обманут в том, что для него есть душа его души, кровь его крови, жизнь его жизни... вокруг него только пожимают плечами и оскорбительно смеются!
- Но уверен ли ты в этой измене? - мягко проговорил Джальма.
Затем он прибавил с колебанием, говорившим о его сердечной доброте:
- Послушай... и прости, что я касаюсь прошлого... Впрочем, это может служить доказательством, что я не сохранил в своей душе злого воспоминания... и верю твоему раскаянию и привязанности... Вспомни... Ведь я тоже думал, что ангел, что жизнь моя, что Адриенна меня не любит... а между тем это была неправда... Не обманываешься ли и ты, как обманулся я, одними ложными признаками?
- Увы! Я рад бы этому верить... но не смею надеяться... Я потерял голову среди всех своих сомнений, неспособен ничего решить и пришел за помощью к вам...
- Что же возбудило твои подозрения?
- Ее холодность, которая следует за порывами показной нежности. Ее сопротивление... во имя долга... и затем... - метис не продолжал, уступая сдержанности, но спустя несколько секунд прибавил: - Господин, она слишком много рассуждает о любви... раздумывает... Это доказывает, что она меня не любит или разлюбила...
- Напротив, она тебя слишком любит, если заботится о достоинстве вашего чувства.
- Ах! Это они все говорят! - воскликнул метис с злобной иронией, не сводя глаз с Джальмы. - То есть те, кто мало любят... Искренне любящая женщина не выказывает столь оскорбительного недоверия... Для нее слово любимого человека - приказание. Она не торгуется... не доводит страсть мужчины до безумия, чтобы удобнее господствовать над ним... Нет, нет, если бы она должна была пожертвовать жизнью, честью ради желания милого, она не остановилась бы перед этим... Для нее воля возлюбленного выше всяких законов, божеских и человеческих... А такие женщины, как та, из-за которой я страдаю... хитрые создания, злобно гордящиеся тем, что они могут поработить мужчину, завладеть им, чем более он независим и свободолюбив, раздражающие его страсть маленькими уступками... это не женщины, а дьяволы! Они радуются слезам измученного ими человека. Они коварно вычисляют, насколько им можно отказать в ласках изнемогающему от страсти любовнику, чтобы не довести его до отчаяния... О, как низки и холодны они сравнительно с женщиной, которая, обезумев от любви, говорит любимому человеку: "Бери меня, я твоя... твоя... пусть завтра меня ждет позор, смерть, пусть ты покинешь меня... Ничего!.. Зато сегодня ты счастлив... а моя жизнь не стоит и одной твоей слезы!.."
Чело Джальмы постепенно омрачалось. В словах Феринджи ему слышался намек на поведение и слова Адриенны. Но так как он никогда ничего не говорил метису, то, конечно, это совпадение являлось игрою случая. Хотя в голове Джальмы и мелькнула горькая мысль о том, что и любимая им женщина ставит долг выше любви, но влияние молодой девушки оказалось настолько сильно и благотворно, что он отогнал эту мысль и, успокоившись, сказал Феринджи, искоса за ним наблюдавшему:
- Горе затемняет твой разум... Если у тебя нет другого повода подозревать любимую женщину... то успокойся: ты любим... и больше, быть может, чем думаешь!
- Увы! Если бы вы говорили правду, господин, - грустно произнес метис; затем, как бы растроганный словами принца, он продолжал:
- А между тем, я говорю себе: значит, для этой женщины есть нечто выше ее любви ко мне? Стыдливость, достоинство, честь... Положим, это так... это благородные чувства... Но она ими не пожертвует ради моей любви... они сильнее ее... значит... когда-нибудь... она пожертвует и моей любовью...
- Ты ошибаешься, - мягко возразил Джальма, хотя слова метиса снова больно задели его. - Чем выше любовь женщины, тем чище и целомудреннее... Любовь порождает именно эти чувства... Она ими управляет... а не они ею.
- Справедливо, господин, - с горькой иронией продолжал метис. - Она хочет по-своему доказать мне свою любовь... Хорошо... мне остается только покориться...
И, (внезапно остановившись, метис закрыл лицо руками и громко застонал. Выражение его лица было так ужасно и мучительно, что Джальма с тревогой схватил его за руку и взволнованно сказал:
- Успокойся... не волнуйся так... послушай увещевания друга... они отгонят дурные мысли... Говори, что с тобой?
- Нет, нет, это слишком страшно!
- Говори, прошу тебя...
- Оставьте несчастного с его неизлечимым горем...
- Неужели ты считаешь меня на это способным? - спросил Джальма с кротостью и достоинством, которые, казалось, произвели сильное впечатление на метиса.
- Увы! Господин... - продолжал он, все еще колеблясь. - Вы требуете?
- Да, требую... Говори...
- Ну, так я вам не все сказал... меня удержал стыд... боязнь насмешки... Вы спрашивали, почему я думал, что мне изменили?.. Я говорил... о подозрениях... о холодности... этого мало! Сегодня вечером эта женщина...
- Говори...
- Эта женщина назначила свидание... человеку... которого она предпочитает...
- Кто тебе это сказал?
- Некто, пожалевший о моем ослеплении.
- А если он тебя обманул или сам обманывается?
- Он обещал мне дать доказательства!
- Какие же доказательства?
- Он предложил мне присутствовать при их свидании. "Быть может, это свидание невинно, несмотря на все признаки. Судите сами, и, если у вас хватит на это мужества, вашей мучительной нерешительности наступит конец", - сказал мне этот человек.
- Что же ты ему ответил?
- Ничего... Я потерял голову и пошел просить вашего совета... - Затем, с жестом отчаяния, метис прибавил, дико расхохотавшись: - Совета... совета... я должен был его просить у лезвия моего кинжала... Оно ответило бы мне: "Крови!.. Крови!"
И метис судорожно схватился за рукоятку кинжала, который был заткнут у него за поясом.
Есть какая-то роковая, пагубная заразительность в подобных вспышках. При виде гневного, перекошенного яростью и ревностью лица Феринджи Джальма вздрогнул. Ему вспомнился безумный гнев, овладевший им, когда княгиня де Сен-Дизье говорила Адриенне, что та не посмеет отрицать: Агриколь Бодуэн, ее мнимый любовник, был найден у нее в спальне.
В ту минуту, благодаря гордому, полному достоинства виду молодой девушки, Джальма почувствовал презрение к низкой клевете, на которую Адриенна не хотела даже отвечать. Но несмотря на это, два или три раза эта мысль болезненно мелькала в голове Джальмы точно огненная полоса, хотя она и исчезла затем бесследно среди его ясного счастья и бесконечного доверия к сердцу Адриенны.
Все эти воспоминания, а также страстное сопротивление Адриенны пробудили в душе принца глубокое сочувствие к Феринджи, причем он невольно видел страннее сходство в положении метиса со своим собственным. Зная, до чего может довести гневное ослепление, принц ласково заметил:
- Я обещал тебе свою дружбу... и хочу ее доказать.
Метис, охваченный немой яростью, казалось, не слыхал слов своего господина.
Последний положил руку ему на плечо и сказал:
- Феринджи... выслушай меня...
- Простите меня... - воскликнул метис, как бы пробуждаясь. Простите... господин мой!
- В ужасных сомнениях, в жестоком подозрении, овладевшем тобой... не у кинжала надо спрашивать совета, а у друга... и я дам тебе этот совет... потому что я друг твой.
- Господин!
- На это свидание, которое докажет тебе измену или невиновность той, которую ты любишь... ты должен пойти...
- О да! - с мрачной улыбкой ответил метис, - да... я пойду!
- Но ты пойдешь не один!
- Что вы хотите этим сказать? Кто же пойдет со мной?
- Я...
- Вы, господин?
- Да... чтобы избавить тебя от совершения преступления... Я знаю, как слеп и несправедлив часто бывает первый порыв гнева...
- Да... но зато он за нас мстит! - с жестокой улыбкой возразил метис.
- Феринджи... сегодня я свободен... я тебя не оставлю... - решительно сказал принц. - Или ты не пойдешь на это свидание, или пойдешь со мной...
Метис, как бы побежденный великодушной настойчивостью Джальмы, упал к его ногам, взял его руку и, приложив ее сперва ко лбу, а потом к губам, ответил:
- Господин... надо быть великодушным до конца и простить меня...
- Простить? За что?
- Прежде чем прийти к вам... я имел дерзкое намерение просить вас о том... что вы мне сейчас предложили... Да... боясь, что мой гнев может завести меня слишком далеко... я думал просить вас о милости, в которой вы отказали бы, быть может, равному вам... Но затем... я не посмел... я боялся сознаться, что боюсь измены... и пришел только сказать, что несчастлив... Ведь вам одному я мог... доверить это.
Невозможно передать, с какой трогательной простотой и наивностью были сказаны эти слова. За дикой вспышкой последовали слезы и тихая грусть.
Джальма, искренне тронутый, протянул метису руку, поднял его и сказал:
- Ты был вправе требовать у меня доказательства дружбы... и я рад, что предупредил твою просьбу. Полно! Мужество и надежда... Я пойду с тобой на это свидание, и если можно верить, что наши желания должны исполниться... то твои опасения окажутся ложными.
Когда настала ночь, метис и Джальма, закутанные в плащи, сели в карету, которая повезла их к дому госпожи де ла Сент-Коломб.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

69 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:13 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
60. ВЕЧЕР У ГОСПОЖИ ДЕ ЛА СЕНТ-КОЛОМБ


Прежде чем продолжить наш рассказ, необходимо вернуться к предыдущим событиям.
Нини Мельница, не подозревая истинной цели Родена, откупил на день по его поручению у госпожи де ла Сент-Коломб, алчной и скупой по натуре, за очень крупную сумму право пользоваться ее квартирой. Госпожа де ла Сент-Коломб, конечно, согласилась на выгодное предложение и уехала с утра вместе со своей прислугой, которой она предложила в награду за верную службу отправиться на весь день за город.
Оставшись хозяином квартиры, Роден тщательно переоделся, чтобы его не узнали; он надел черный парик, синие очки, плащ и спрятал подбородок в высоком шерстяном галстуке, утром он зашел с Феринджи, чтобы ознакомиться с расположением квартиры и дать тому необходимые указания. Оставшись после Родена в квартире, метис со свойственной ему ловкостью в продолжение двух часов устроил там все соответственно указаниям иезуита и вернулся к Джальме, где с отвратительным лицемерием разыграл описанную выше сцену отчаяния.
Во время переезда с улицы Клиши до дома госпожи де ла Сент-Коломб Феринджи продолжал разыгрывать роль безутешного страдальца и, наконец, глухим, отрывистым голосом заявил:
- Господин... если мне изменили... я должен отметить.
- Самая лучшая месть - презрение! - отвечал Джальма.
- Нет, нет, - с гневом возражал метис, - этого мало... Чем ближе подходит время, тем больше я убеждаюсь, что я жажду крови...
- Выслушай меня...
- Пожалейте меня, господин... я был низок, я боялся... я отступал перед мщением... Теперь я готов мукой за муку отплатить за измену... оставьте меня... позвольте мне одному идти на свидание...
И, говоря это, Феринджи сделал движение, как будто собирался выскочить из кареты.
Джальма удержал его за руку и сказал:
- Оставайся... я тебя не покину... ты не прольешь крови, хотя бы тебе и изменили. Твое презрение отметит за тебя... а дружба тебя утешит.
- Нет, нет, господин... я решился... я убью... а затем покончу с собою. Для предателей - кинжал... а для меня - яд, который заключается в его рукоятке...
- Феринджи...
- Господин!.. Простите мое упорство... Пусть свершится моя судьба!
Чувствуя, что времени слишком мало для того, чтобы успокоить ярость метиса, Джальма решился действовать хитростью. После недолгого молчания он сказал Феринджи:
- Я тебя не покину... я приму все меры, чтобы не допустить преступления... Если мне это не удастся... если ты не послушаешь меня... пусть пролитая кровь падет на твою голову... Я никогда в жизни не дотронусь до твоей руки...
Казалось, эти слова произвели большое впечатление на метиса. Он погрузился в глубокое раздумье. Джальма был готов при свете уличных фонарей силой обезоружить своего спутника, но тот быстро вытащил из-за пояса кинжал и, вынув его из ножен, произнес торжественным и суровым голосом:
- В искусных руках этот кинжал ужасное орудие... а в этом флаконе заключается один из сильнейших ядов, которыми богата наша родина...
И, нажав пружину, метис показал маленький стеклянный флакон, спрятанный в рукоятке смертоносного орудия.
- Две или три капли этого яда... - продолжал метис, - и наступит тихая, медленная, безболезненная смерть... Через несколько часов... посинеют ногти... это первый симптом... А если выпить все зараз... то сразу упадешь мертвым... как будто пораженный молнией...
- Да... - отвечал Джальма, - я знаю, что у нас есть яды, которые или мало-помалу парализуют жизнь... или действуют, как молния... Но к чему этот разговор?
- Чтобы доказать вам, господин, что в этом оружии и успех, и безнаказанность моей мести: кинжалом я убью, а яд избавит меня от человеческого суда. Но я все-таки отдаю вам этот кинжал... возьмите его, господин... Я скорее откажусь от мести, чем стану недостойным дотронуться до вашей руки...
И метис протянул Джальме кинжал.
Джальма, обрадованный и удивленный этим неожиданным решением, поспешил спрятать кинжал за пояс, а метис продолжал прочувствованным голосом:
- Возьмите этот кинжал, господин мой... и когда вы увидите и услышите то, что нам придется увидать и услыхать... вы или вернете мне его, чтобы поразить неверную... или дадите мне яд... и я умру неотмщенный... Вы должны повелевать... а я обязан повиноваться...
В ту минуту, когда Джальма хотел ответить, карета установилась перед домом госпожи де ла Сент-Коломб.
Принц и метис вошли в темные ворота, которые тотчас же за ними заперли, и дворник подал Феринджи ключ от квартиры, в которой были два входа с площадки и потайная дверь со двора.
Отпирая дверь, выходившую на лестницу, метис взволнованно сказал Джальме:
- Господин... пожалейте меня за слабость... в эту ужасную минуту... я дрожу... я колеблюсь... Быть может, лучше мучиться сомнениями... или забыть...
Но прежде чем принц успел ответить, Феринджи воскликнул:
- Нет... нет... это было бы низостью!..
И, быстро отворив дверь, он вошел первый. Джальма последовал за ним.
Они очутились в темном коридоре.
- Вашу руку... позвольте, я проведу вас... только тише... - шепотом сказал метис. И, взяв Джальму за руку, он тихо двинулся вперед.
После довольно долгих переходов они внезапно остановились, и Феринджи, выпуская руку Джальмы, промолвил:
- Наступила решительная минута... подождите немного...
За этим последовала глубокая тишина. Темнота была такая, что Джальма совершенно ничего не видел, но услыхал, что Феринджи от него уходит; затем послышался стук отворяемой и запираемой на замок двери.
Это странное исчезновение начало тревожить принца. Машинально он схватился за кинжал и сделал несколько шагов в сторону, где, по его предположению, находился выход.
Вдруг голос метиса раздался в ушах Джальмы неизвестно откуда, и до него долетели следующие слова:
- Господин... вы сказали мне: "Будь моим другом", и я действую, как друг... Я употребил хитрость, чтобы завлечь вас сюда: ваше ослепление роковой страстью не позволило бы вам последовать за мной иначе... Княгиня де Сен-Дизье сказала вам, что Агриколь Бодуэн... любовник Адриенны де Кардовилль... Слушайте... смотрите... и судите сами...
Голос замолк. Казалось, он шел из угла той же комнаты.
Джальма только теперь понял, в какую ловушку он попал; он задрожал от гнева и ужаса.
- Феринджи! - крикнул он в окружающий его мрак. - Где я?.. Где ты?.. Отвори мне, если тебе дорога жизнь... Я хочу сейчас же выйти!..
И, вытянув руки вперед, принц ощупью двинулся вдоль обитой шелком стены, надеясь таким образом добраться до какой-нибудь двери. Он скоро нащупал ее, но, несмотря на все усилия, открыть ее оказалось невозможно. То же было и со следующей дверью, до которой он добрался, натолкнувшись сначала на камин. Он обошел так всю комнату и снова очутился у того же камина. Его тревога росла, и дрожащим от гнева голосом он опять позвал Феринджи.
То же молчание.
Кругом царила тишина, в комнате был полнейший мрак. Вскоре распространился какой-то тонкий, проникающий, нежный запах, как будто в комнату было проведено отверстие какой-то трубы, через которую докатывались душистые волны. Джальма в волнении и гневе не обратил, конечно, внимания на этот запах... но вскоре в висках у него забились артерии, и жгучий жар, казалось, побежал по всем жилам. Какое-то неопределенное, но приятное состояние овладело всем его существом. В нем улеглись все волновавшие его страсти, и он, не замечая того, постепенно стал погружаться в какое-то сладкое, непреодолимое оцепенение.
Однако, собрав последние остатки слабеющей воли, Джальма пошел наугад, направляясь к дверям, которые ему удалось найти. Но тут запах был так силен, что Джальма не в состоянии был больше двигаться и прислонился к стене (*17).
И вот произошло нечто странное: в соседней комнате стал постепенно разливаться слабый свет, и Джальма под влиянием галлюцинации заметил в двери, против которой он стоял, круглое окошечко. Через него-то и проникал свет в комнату, где был принц. В окошечко было вставлено толстое стекло, а со стороны индуса его защищала тонкая, но прочная решетка.
Комната, видневшаяся за дверью, была довольно богато обставлена. Против пылающего камина у стены стоял большой зеркальный шкаф, а сбоку широкий мягкий диван. Освещалось это помещение слабым, нежным светом неопределенного оттенка.
Через секунду туда вошла высокая женщина, тщательно укутанная в темный, особенного фасона плащ с капюшоном. При виде плаща Джальма вздрогнул; приятное, спокойное состояние сменилось лихорадочным волнением; он почувствовал какое-то опьянение, и в ушах у него зашумело, словно он погружался в воду. Как в столбняке, он не сводил глаз с этой женщины.
Вошедшая женщина двигалась с большой осторожностью, даже боязливо. Она подошла к окну, раздвинула занавеси и взглянула на улицу, затем, не снимая плаща, приблизилась к камину и задумчиво на него оперлась.
Джальма под влиянием овладевшего им возбуждения забыл условия, при которых он попал сюда, забыл о Феринджи и только следил за вошедшей, не сводя с нее пылающего взора.
Она отошла от камина и спустила с плеч плащ, остановившись против зеркала, спиной к своему неведомому зрителю. Джальму разом точно оглушил удар грома. Эта женщина была Адриенна де Кардовилль.
Да, он видел: это был ее рост, ее талия нимфы, ее мраморные плечи, ее золотистые волосы, ее лебединая шея, гордая и грациозная; та же жемчужная сетка покрывала косы, и то же зеленое платье, подбитое розовой материей с белым стеклярусом, - платье, в котором она была во время визита госпожи де Сен-Дизье, было надето на девушке. Словом, это была мадемуазель де Кардовилль; он в этом не сомневался и не мог сомневаться.
Горячий пот выступил на лбу у Джальмы. Он глядел, задыхаясь от волнения, с загоревшимся взором, в каком-то опьянении, но без мысли, без движения.
Молодая особа, продолжая стоять перед зеркалом спиной к принцу, кокетливо оправляла волосы, сняла сетку и хотела было расстегивать платье. Но вдруг, покинув свое место, она скрылась на секунду из глаз Джальмы.
- _Она ожидает Агриколя Бодуэна, своего любовника_, - произнес все тот же голос, шедший из стены темной комнаты, в которой находился Джальма.
Несмотря на затуманенный рассудок Джальмы, жестокие слова огненной и острой стрелой пронзили его мозг и сердце... Перед глазами проплыло кровавое облако. Он испустил глухое рычание и, ломая ногти, попытался вырвать железную решетку. Толстое стекло не позволяло проникнуть в соседнюю комнату его глухому рычанию.
В это время свет как будто ослабел, точно его притушили, и задыхающемуся от ярости Джальме в полумраке опять стало видно девушку, возвратившуюся в длинном белом пеньюаре, не скрывавшем ее обнаженных плеч и рук. Золотистые локоны рассыпались по ним. Она медленно прошла по комнате, направляясь к двери, которую Джальма не мог видеть.
В эту минуту в комнате, где находился принц, невидимая рука открыла одну из дверей в той же перегородке, где была дверь с окошечком. Джальма услышал это благодаря шуму ключа и струе свежего воздуха, ударившей ему в лицо. И эта дверь, открывшаяся теперь перед принцем, и дверь той комнаты, в которой находилась молодая девушка, выходили в переднюю, примыкавшую к лестнице, и было слышно, что кто-то поднимался по лестнице в эту минуту, остановился и постучал в дверь.
- _Это Агриколь Бодуэн... Смотри и слушай..._ - снова сказал из темноты голос, который Джальма слышал и раньше.
Обезумевший, опьяневший, но преследуемый упорной, неотступной мыслью, как это всегда бывает с пьяными и безумными, Джальма вытащил из-за пояса поданный ему Феринджи кинжал... и неподвижно стал ждать.
Как только послышался стук, девушка бросилась к двери на лестницу. Спрятавшемуся в углу индусу виден был свет из той комнаты и слышны были голоса.
Молодая девушка тихо спросила:
- Кто там?
- Агриколь Бодуэн... я! - ответил громкий, мужественный голос.
То, что последовало вслед за этим, произошло так быстро, так молниеносно, что не поддается описанию. Едва лишь девушка открыла засов и Агриколь переступил порог, как Джальма, прыгнув, подобно тигру, почти одновременно - до того быстры были его движения, - ударил кинжалом и девушку, упавшую замертво, и Агриколя, который, хотя и не смертельно раненный, все же пошатнулся и рухнул рядом с безжизненным телом несчастной.
Сцена убийства, быстрая, как вспышка света, совершилась в полумраке. Вслед за этим свет погас окончательно, и Джальма почувствовал, что железная рука тащила его вон из комнаты, а голос Феринджи шептал:
- Ты отмщен... иди... отступление обеспечено.
Джальма, вялый, пьяный и отупевший, обезумев от совершенного им убийства, машинально повиновался.
Мы помним восторг Родена по поводу слова _ожерелье_, внушившего ему целый план действий. Ему припомнилась тогда знаменитая история с _ожерельем_, когда одна женщина, благодаря некоторому сходству с королевой Марией-Антуанеттой, переодевшись в платье, похожее на платье королевы, и пользуясь полумраком, ловко сыграла роль несчастной королевы... так что кардинал, князь де Роган, завсегдатай двора, оказался обманут этой иллюзией.
У Родена разом созрела ужасная мысль, и он послал Жака Дюмулена к госпоже де ла Сент-Коломб, как к очень опытной женщине, узнать, нет ли у нее на примете высокой, стройной, рыжей девушки. Костюм, во всем сходный с тем, который носила Адриенна и который княгиня де Сен-Дизье описала Родену (княгиня не знала о западне), должен был дополнить иллюзию.
Угадать конец нетрудно: несчастная девушка, _двойник_ Адриенны, играла роль, которую ей наметили, и думала, что просто участвует в розыгрыше.
Что касается Агриколя, ему было назначено письмом свидание в доме под предлогом важного дела, касающегося интересов Адриенны.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

70 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:14 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
61. БРАЧНОЕ ЛОЖЕ


Алебастровая круглая лампа в восточном вкусе, свисающая с потолка на трех серебряных цепях, разливает мягкий и слабый свет в спальне Адриенны.
Широкая кровать из слоновой кости, инкрустированной перламутром, пуста; она скрыта за волнами белого муслина и валансьенских кружев; эти легкие, прозрачные и воздушные занавеси подобны облакам.
На камине из белого мрамора, очаг которого окрашивает пунцовыми отблесками горностаевый ковер, стоит большая корзина, наполненная, по обыкновению, множеством свежих розовых камелий, листья которых точно покрыты лаком. Ароматный запах душистой теплой воды, наполняющей хрустальную ванну, доносится из ванной комнаты в спальную.
Все тихо и спокойно вокруг.
Одиннадцать часов вечера.
Медленно отворяется дверь из слоновой кости, находящаяся против двери в ванную. Входит Джальма.
Прошло два часа с тех пор, как он совершил двойное убийство, где, как ему казалось, он в припадке ревности заколол Адриенну.
Прислуга в особняке, привыкшая к ежедневным посещениям Джальмы, не была удивлена его поздним приходом и не доложила о нем, так как не получала на этот счет никаких распоряжений от хозяйки, которая в данную минуту была занята в одном из салонов первого этажа.
Никогда молодой человек еще не переступал порога спальной Адриенны, но он знал, как пройти в ее личные комнаты, расположенные на втором этаже дома. В ту минуту, когда он входил в это девственное святилище, он казался довольно спокойным, так как хорошо умел собою владеть. Только легкая бледность покрывала золотисто-смуглое лицо... На нем было вышитое серебром пунцовое платье, на котором не были заметны пятна крови, брызнувшей на него, когда он наносил удары своим жертвам. Джальма запер за собой дверь и далеко откинул белую чалму, так как ему казалось, что кольцо из раскаленного железа сжимает голову. Иссиня-черные волосы обрамляли бледное прекрасное лицо. Сложив на груди руки, он медленно обвел взором вокруг себя... При виде постели он сделал шаг вперед, вздрогнул, лицо его вспыхнуло, и, проведя рукою по лбу, он застыл неподвижно на месте, как статуя...
После нескольких минут тяжелого раздумья Джальма упал на колени и поднял голову к небу. Залитое слезами лицо молодого индуса не выражало ни злобы, ни отчаяния, ни хищной радости удовлетворенной мести, но на нем была написана неизмеримая, простодушная скорбь...
Рыдания душили Джальму, слезы текли по его щекам.
- Умерла... умерла! - прошептал он глухим голосом. - Умерла!.. Та, которая сегодня еще отдыхала, счастливая, в этой комнате... теперь убита мною!.. Теперь, когда она мертва, что мне в ее измене?.. Я не должен был убивать ее... Она мне изменила... она любила человека, убитого мною же... любила... значит, я не сумел заставить предпочесть себя... Да и как я, бедный дикарь, - прибавил он с раскаянием и нежностью, - мог заслужить ее любовь? Какие у меня права?.. В чем очарование? Она меня не любила! Это моя вина... Она, великодушная, как всегда, скрывала от меня свое безразличие под видом дружеской привязанности... для того, чтобы не сделать меня несчастным... и за это я ее убил!.. В чем ее вина? Разве она не пришла ко мне сама?.. Разве не открыла двери своего жилища? Разве не позволяла целые дни проводить с нею... наедине? Наверное, она старалась меня полюбить... и не могла... Я любил ее всеми силами души... но моя любовь не удовлетворяла... требованиям ее сердца... И за это нельзя было убивать ее... Мной овладело роковое безумие... После своего злодеяния я проснулся, словно после сна... но увы! Это не сон... Я ее убил!.. А сколько счастья она мне дарила!.. Какие дивные надежды!.. Какое сладкое опьянение!.. Она... сумела сделать так, что мое сердце стало лучше, благороднее, великодушнее!.. Этого-то никто бы у меня не отнял... это сокровище... никто бы взять не мог... и оно бы должно было меня утешить!.. Но зачем об этом думать теперь? Ее и его... я их убил... трусливое убийство... без борьбы... ярость тигра, разрывающего невинную жертву...
И Джальма с тоской закрыл лицо руками, потом он продолжал, отирая слезы:
- Я знаю, что себя также убью... но моя смерть не возвратит ей жизни... - и, приподнявшись с трудом, он вытащил кинжал, вынул из него флакон с ядом, а окровавленное оружие бросил на горностаевый ковер, незапятнанная белизна которого слегка окрасилась кровью.
- Да, - продолжал Джальма, судорожно сжимая флакон, - да, я убью себя... кровь за кровь. Моя смерть - отмщение за нее... И как лезвие не обратилось против меня, когда я ее ударил? Не знаю... Но она умерла... от моей руки... Мое сердце полно горестью, раскаянием и неизмеримой любовью к ней... поэтому я пришел умереть сюда... в эту комнату... в этот рай моих пылких видений...
И, снова закрыв лицо, он воскликнул с отчаянием:
- Умерла... умерла!
Затем более твердым голосом он продолжал:
- Ну, что же... сейчас и я умру... Нет, я хочу умереть медленной смертью... - и он взглянул на флакон с ядом. - Феринджи сказал, что этот яд может действовать и медленно... но он всегда действует верно: надо выпить только несколько капель... Мне кажется, когда я буду уверен, что умру... раскаяние мое станет менее тяжким... Вчера... когда она сжимала на прощанье мою руку... кто бы мог сказать?
И решительно поднеся флакон к губам, Джальма отпил из него несколько капель и поставил его на столик из слоновой кости, стоявший возле кровати Адриенны.
- Какой жгучий, едкий вкус у этой жидкости! - сказал он. - Теперь я знаю, что умру... О! Пусть у меня будет еще достаточно времени упиться ароматом и видом этой комнаты... Я хочу положить свою голову... туда, где лежала ее голова...
И, опустившись на колени, Джальма приник своею пылающей головой к подушке Адриенны.
В это время дверь ванной отворилась, и вошла Адриенна.
Девушка отпустила горничных, окончивших ее ночной туалет.
Она была в ослепительно белом муслиновом пеньюаре. Золотистые волосы, кокетливо заплетенные на ночь в маленькие косы, придавали ее лицу юношескую прелесть. Снежная белизна ее тела слегка порозовела после теплой душистой ванны, которую она всегда принимала на ночь. Адриенна сияла красотой, когда шла, ступая по горностаевому ковру голыми розовыми ножками в легких белых шелковых туфлях. Ее лицо сияло счастьем. Все препятствия к союзу с Джальмой были устранены... Не позже как через два дня она будет принадлежать ему... и вид брачной комнаты производил на нее сладостное, полное неги впечатление...
Дверь из слоновой кости так тихо отворилась, шаги молодой девушки настолько заглушались меховым ковром, что Джальма, склонившийся у постели, не слыхал ничего.
Но вот раздался возглас испуга и удивления, заставивший его быстро оглянуться. Перед ним стояла Адриенна. Стыдливым движением она запахнула пеньюар на обнаженной груди и отступила, оскорбленная появлением принца в ее спальне, что она приписывала нечистому порыву его безумной страсти.
Но прежде чем она успела упрекнуть Джальму в неблагородстве, брошенный кинжал привлек ее внимание. Взглянув на Джальму, она поняла, что здесь было не покушение влюбленного. Принц продолжал стоять на коленях, вытянув вперед руки, откинув голову, с широко раскрытыми, остановившимися глазами, с выражением ужаса и изумления на окаменевших чертах. Вместо того чтобы бежать, она с неописуемым страхом сделала несколько шагов вперед и, указывая на кинжал, спросила изменившимся голосом:
- Друг мой, каким образом вы здесь? Что с вами?. Зачем это оружие?
Джальма не отвечал.
Сначала он принял Адриенну за видение, что он приписал начинающемуся действию яда. Но когда его слуха коснулись звуки ее нежного голоса... когда сердце привычно вздрогнуло, словно от электрического тока под взглядом любимой женщины... когда он увидал чарующую свежесть дорогого встревоженного лица... - Джальма понял, что он не является жертвой галлюцинации и что действительно перед ним живая Адриенна... Чем больше проникался он мыслью, что Адриенна не умерла, - хотя и не был в состоянии объяснить себе чудесного воскресения, - тем более молодой индус преображался. Его бледные черты приобрели прежний смуглый оттенок, глаза загорелись, а на лице появилось выражение безумной, восторженной радости... Подползая на коленях к Адриенне, протягивая к ней дрожащие руки, он не мог произнести ни слова от волнения, а только смотрел на нее с таким обожанием, любовью и благодарностью... да, с благодарностью за то, что она жила... что девушка, очарованная его взглядом, смутно догадываясь, что тут кроется какая-то ужасная тайна, тоже молчала с бьющимся сердцем и волнующейся грудью. Наконец Джальма, сложив руки, с непередаваемым выражением воскликнул:
- Ты не умерла!!
- Не умерла? - с изумлением спросила девушка.
- Значит, я не тебя... не тебя убил? О! Как добр и справедлив Бог!
И, говоря это, несчастный в пылу безумной радости забыл о жертве, убитой им в порыве заблуждения.
Все более и более пугаясь и видя, что кинжал, лежащий на ковре, окровавлен, - ужасное обстоятельство, подтверждавшее слова Джальмы, мадемуазель Кардовилль воскликнула:
- Вы убили?.. Вы?.. Джальма... Боже! Что он говорит?.. можно с ума сойти!
- Ты жива... я вижу тебя... ты здесь... - говорил дрожащим голосом Джальма. - Ты все такая же прекрасная... чистая... ведь то была не ты... О! Нет... это не могла быть ты... потому что я говорю... сталь обратилась бы против меня, если бы это была ты...
- Вы убили? - с ужасом повторяла молодая девушка. - За что? Кого вы убили?
- Откуда мне знать?.. Женщину... похожую на тебя, и человека, которого я принял за твоего любовника... Это была ошибка... сон... ужасный сон... Ты жива... ты здесь...
Индус рыдал от радости.
- Сон!.. Но это не сон... на кинжале кровь! - жестом испуга показывала на оружие Адриенна. - Я вам говорю: тут кровь...
- Ну да... я сейчас его бросил... чтобы принять яд... потому что считал тебя мертвой...
- Яд? - воскликнула Адриенна, стиснув судорожно зубы, - какой... яд?..
- Я думал, что убил тебя... и хотел умереть здесь!..
- Умереть?.. Как умереть? Боже! Зачем умереть?.. Кому умереть?.. говорила обезумевшая девушка.
- Да мне... повторяю же... - кротко и нежно ответил Джальма, - я думал, что убил тебя, и принял яд...
- Ты! - закричала смертельно побледневшая Адриенна. - Ты!
- Да...
- Это неправда! - с жестом гордого отрицания сказала девушка.
- Взгляни! - сказал индус и машинально посмотрел на флакон, сверкавший на столе. Порывистым, быстрым, как мысль, движением Адриенна схватила флакон и поднесла его к жадным устам. Джальма, стоявший до сих пор на коленях, с криком ужаса бросился к ней и вырвал флакон из ее рук.
- Все равно... я выпила не меньше, чем ты! - отвечала с мрачной радостью Адриенна.
Наступило страшное молчание...
Адриенна и Джальма, немые и недвижимые, с ужасом смотрели друг на друга.
Девушка прервала мрачное молчание и голосом, которому она старалась придать твердость, воскликнула:
- Ну что же тут необыкновенного? Ты убил... и хотел искупить свое преступление смертью... это справедливо... Я не хочу тебя пережить... Зачем ты так на меня смотришь?.. Какой жгучий вкус у этого яда... Он быстро действует? Скажи, Джальма?
Принц не отвечал, он взглянул на свои руки. Феринджи говорил правду: легкая синева покрыла блестящие ногти индуса... Смерть приближалась... медленная... тихая... нечувствительная... но верная смерть...
Джальма в отчаянии от мысли, что и Адриенна должна умереть, чувствовал, как мужество покидает его. Он застонал, закрыл лицо руками и опустился на кровать, возле которой стоял...
- Уже! - с ужасом воскликнула девушка, бросаясь на колени перед Джальмой. - Ты умираешь... зачем ты закрываешь лицо?
И она с силой отдернула руки принца... Его лицо было залито слезами.
- Нет... это еще не смерть... - проговорил он сквозь рыдания. - Этот яд... действует медленно...
- Правда? - с живейшей радостью воскликнула Адриенна и, нежно целуя руки Джальмы, прибавила: - Если этот яд действует медленно... отчего же ты плачешь?
- Но ты... ты! - с отчаянием повторял Джальма.
- Не обо мне речь! - решительно возразила Адриенна. - Ты убил... и мы искупим это преступление... Я не знаю, что произошло... но, клянусь нашей любовью, ты не совершил зла ради зла... Тут какая-то ужасная тайна!
- Под очень благовидным предлогом... - прерывающимся голосом заговорил Джальма, - Феринджи заманил меня в какой-то дом. Он сказал мне там, что ты меня обманываешь... Я ему не поверил... но потом мной овладело какое-то головокружение; в полусвете я, казалось, увидел тебя...
- Меня?
- Нет... не тебя... но женщину, одетую, как ты... Она так была на тебя похожа, что я поверил... Затем пришел мужчина... ты бросилась к нему... И, обезумев от гнева... я ударил женщину... потом мужчину... Они упали... Опомнившись, я прибежал сюда и... нашел тебя здесь... для того, чтобы ты себя убила! О горе! Горе!.. Ты должна была умереть из-за меня!!!
И Джальма, этот герой, зарыдал, как малый ребенок.
При виде этого страстного отчаяния Адриенна с дивным мужеством любящей женщины думала уже только о том, как бы утешить Джальму... Поняв из признания принца, что здесь кроется какая-то адская интрига, молодая девушка, охваченная страстью, вдруг просияла таким счастьем и любовью, что индус, не сводя с нее глаз, испугался, не потеряла ли она рассудок.
- Не надо слез, любимый! - воскликнула она. - Не надо слез... нужна улыбка счастья и любви... нет... не бойся... наши враги не восторжествуют!
- Что ты говоришь?
- Они хотели нашего несчастья... пожалеем их... Наше счастье заставило бы весь мир позавидовать нам.
- Адриенна, опомнись...
- О! Я в полном рассудке... Слушай меня... мой ангел... Теперь я все поняла. Ты убил, попав в ужасную ловушку... В нашей стране... убийство это позор... эшафот... Тебя сегодня же заключили бы в тюрьму. Враги наши сказали себе: "Такой человек, как принц Джальма, не перенесет позора. Он покончит с собой... Такая женщина, как Адриенна де Кардовилль, не переживет позора или смерти возлюбленного: она покончит с собой... или умрет с отчаяния... Итак, ужасная смерть для него, ужасная смерть для нее, а нам... - сказали эти черные люди, - наследство, которого мы так жаждем!"
- Но смерть для тебя... такой юной, чистой и прекрасной... ужасна! Эти злодеи торжествуют! - воскликнул Джальма. - Их расчеты оправдались!
- Нет, не оправдались! - отвечала Адриенна. - Наша смерть будет небесным блаженством... Ведь яд действует медленно... а я тебя боготворю... мой Джальма! - И, произнося эти слова задыхающимся от страсти голосом, молодая девушка настолько приблизила свое лицо к лицу индуса, что его обожгло горячее дыхание...
При этом опьяняющем ощущении, при виде блеска полных неги глаз Адриенны, при виде пылающих полуоткрытых уст его охватило пламя страсти. Бурная, юная, девственная кровь, зажженная жгучей страстью, закипела в его жилах... Он все забыл - и свое горе, и близкую смерть: он чувствовал только пыл страсти. Красота Джальмы и красота Адриенны сияли идеальным совершенством.
- О мой возлюбленный!.. О обожаемый супруг!.. Как ты хорош! - говорила с обожанием девушка. - О! Как я люблю... твои глаза... твой лоб... твою шею... твои губы!.. Сколько раз при воспоминании о твоей красоте... о твоей пылкой любви... туманился мой разум!.. Сколько раз мужество готово было изменить мне... в ожидании дивной минуты... когда я буду твоя... совсем твоя... Ты видишь... небо хочет, чтобы мы принадлежали друг другу... и ничто не помешает нашему наслаждению... потому что... тот истинный христианин, который должен был освятить наш союз, уже получил от меня королевский дар, который навсегда поселит радость в сердце многих обездоленных!.. О чем же нам жалеть, мой ангел? Наши бессмертные души отлетят в поцелуе, упоенные любовью, чтобы вознестись к обожаемому Творцу... который весь любовь...
- Адриенна!..
- Джальма!..
И легкие занавеси, как прозрачное облако, окутали это брачное и вместе с тем смертное ложе.
Да, смертное: через два часа, среди сладострастной агонии, Адриенна и Джальма испустили последний вздох.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

71 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:15 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
62. ВСТРЕЧА


Адриенна и Джальма умерли 30 мая. Следующая сцена происходила 31 мая, накануне дня, назначенного для последнего вызова наследников Мариуса де Реннепона. Может быть, читатель не забыл мрачной комнаты, которую господин Гарди занимал в доме иезуитов, на улице Вожирар. Прежде чем войти в нее, надо было пройти две большие комнаты, затворенные двери которых не позволяли проникнуть туда ни одному звуку извне.
Вот уже три или четыре дня, как это помещение занимал отец д'Эгриньи. Он выбрал его не сам; по внушению Родена, оно было навязано ему под благовидным предлогом отцом-экономом.
Было около полудня.
Отец д'Эгриньи читал утреннюю газету, где в отделе парижских новостей он наткнулся на следующее сообщение:
"Одиннадцать часов вечера. Ужасное, трагическое происшествие потрясло только что обитателей квартала Ришелье: совершено двойное убийство. Убита девушка и молодой ремесленник. Девушка заколота ударом кинжала. Жизнь ремесленника надеются спасти. Приписывают это злодеяние ревности. Ведется следствие. Подробности завтра".
Прочитав эти строки, отец д'Эгриньи бросил газету на стол и задумался.
- Просто невероятно! - с горькой завистью сказал он, думая о Родене. Вот он и достиг своей цели... Почти все его предположения оправдались... Вся семья погибла от собственных страстей, злых или добрых, которые он сумел возбудить... Он так и сказал!! Да... признаюсь, - прибавил д'Эгриньи со злобной улыбкой, - отец Роден человек ловкий... энергичный, упорный, терпеливый, скрытный и редкого ума... Кто бы сказал мне несколько месяцев тому назад, что мой смиренный _социус_ одержим таким страшным честолюбием, что мечтает даже о папском престоле!.. И благодаря тонким расчетам, целой системе интриг, посредством подкупа даже членов священной коллегии этот честолюбивый план мог бы и удаться, если бы за тайными ходами этого опасного человека так же тайно и ловко не следили... как я это недавно узнал. Ага! - с иронической, торжествующей улыбкой воскликнул отец д'Эгриньи. - Ага! Ты, грязный человечишка, думал разыграть Сикста V? Мало этого, ты думал поглотить своим папством наш орден, как султан поглотил янычар! Мы для тебя только подножка. И ты раздавил и уничтожил меня своим надменным презрением! Терпение! Терпение! Близок день возмездия... Здесь я пока один знаю волю нашего генерала... Отец Кабочини, новый _социус_ Родена, сам этого не подозревает... Судьба отца Родена в моих руках. О! Он не знает, что ждет его! В деле Реннепонов, где он, признаюсь, действовал замечательно, он думал нас оттеснить и заработать все один. Но завтра...
Приятные размышления отца д'Эгриньи были внезапно прерваны. Дверь в его комнату отворилась, и патер невольно вскочил, покраснев от изумления.
Перед ним стоял маршал Симон.
А сзади... в тени... д'Эгриньи увидал мертвенное лицо Родена. Послав ему дьявольски-торжествующую улыбку, иезуит мгновенно скрылся; дверь затворилась, и отец д'Эгриньи остался наедине с маршалом Симоном.
Отца Розы и Бланш почти невозможно было узнать. Он совершенно поседел. Небритая борода жесткой щетиной покрывала ввалившиеся, бледные щеки. В запавших, налитых кровью глазах было нечто мрачное, безумное. Он был закутан в черный плащ, а галстук был небрежно завязан вокруг шеи.
Роден, уходя, запер дверь на ключ снаружи.
Оставшись наедине с иезуитом, маршал порывисто сбросил с себя плащ; за шелковым платком, служившим ему поясом, висели две обнаженные отточенные шпаги.
Отец д'Эгриньи понял все. Он понял, что в то время, как он думал, что Роден в его руках, хитрый иезуит, уведомленный о грозившей ему опасности, решил погубить его с помощью маршала. Он знал, что призывать на помощь бесполезно. Ни один звук не мог проникнуть из его комнаты в коридор, а окно выходило в пустынную часть сада.
Маршал молча отцепил шпаги, положил их на стол и, скрестив на груди руки, медленно приблизился к отцу д'Эгриньи.
Лицом к лицу очутились два человека, всю жизнь пылавшие друг к другу непримиримой ненавистью. Сражаясь в двух враждебных лагерях, они уже однажды дрались на поединке не на жизнь, а на смерть. И теперь один из них пришел требовать у другого отчета за смерть своих детей. Черная ряса еще сильнее оттеняла бледность отца д'Эгриньи, сменившую румянец, которым вспыхнуло его лицо в первый момент.
Оба стояли друг против друга, не обменявшись еще ни одним словом.
Маршал был ужасен в своем отцовском отчаянии. Его спокойствие было неумолимо, как рок, и гораздо страшнее гневного взрыва.
- Мои дети умерли, - сказал он, наконец, иезуиту медленным, глухим голосом. - Я должен вас убить...
- Прошу вас выслушать меня! - воскликнул отец д'Эгриньи. - Не думайте...
- Я должен вас убить... - прервал иезуита маршал. - Ваша ненависть преследовала мою жену даже в изгнании, где ей суждено было погибнуть. Вы и ваши сообщники послали моих дочерей на верную смерть... Вы вечно были моим злым демоном... Довольно... я хочу взять вашу жизнь... и возьму ее...
- Моя жизнь принадлежит Богу, - набожно возразил иезуит, - а затем всякому, кто захочет ее взять.
- Мы будем драться на смерть в этой самой комнате, - продолжал маршал. - И так как я мщу за жену и детей... то я спокоен.
- Вы забываете, - холодно возразил д'Эгриньи, - что мой сан запрещает мне драться с вами... Раньше я мог принять ваш вызов... теперь положение изменилось.
- А! - с горькой улыбкой произнес маршал. - Вы отказываетесь драться, потому что вы священник?
- Да... потому что я священник.
- Значит, подлец, подобный вам, может спрятать под рясой свою низость, злодейство и трусость, потому что он священник?
- Я не понимаю ни одного слова из ваших обвинений, - отвечал иезуит, глубоко задетый оскорблением, которое наносил ему маршал, и кусая от гнева бледные губы. - Если вы имеете причины жаловаться... обращайтесь в суд... Пред ним все равны...
Маршал с мрачным презрением пожал плечами.
- Ваши преступления не подлежат каре закона... да если бы он вас и наказал, я не хочу, чтобы за меня мстил закон. После всего, что вы у меня похитили, меня может удовлетворить только одно - ощущение того, как трепещет ваше низкое сердце на острие моей шпаги... Наша последняя дуэль была игрушкой... Вы увидите, чем будет эта...
И маршал направился к столу, где лежали шпаги.
Аббату д'Эгриньи надо было много силы воли, чтобы сдержать гнев при оскорблениях, какими осыпал его маршал Симон. Однако он ответил довольно спокойно:
- В последний раз повторяю, что сан мой не позволяет мне драться.
- Итак... вы отказываетесь? - спросил маршал, приближаясь к нему.
- Отказываюсь...
- Решительно?
- Решительно. Ничто меня к этому не принудит.
- Ничто?
- Нет, ничто!
- Увидим! - сказал маршал.
И его рука с размаху опустилась на щеку иезуита.
Иезуит испустил яростный крик. Кровь прилила ему к лицу. В нем закипела прежняя отвага, потому что этому человеку отказать в храбрости было нельзя. Его военная доблесть невольно возмутилась. Глаза заблестели, зубы стиснулись, кулаки сжались, и он сделал шаг к маршалу:
- Оружие... оружие! - прохрипел он.
Но в эту минуту аббат д'Эгриньи вспомнил, что он играет на руку своему бывшему _социусу_, для которого смертельный исход дуэли был весьма желателен. Поэтому, справившись с душившим его волнением и продолжая до конца играть роль, аббат опустился на колени, преклонил голову и, сокрушенно ударяя себя в грудь, проговорил:
- Прости меня, Господи, что я увлекся гневом, а главное, прости оскорбляющего меня!
Несмотря на видимую покорность, голос иезуита дрожал. Ему казалось, что его щеку жжет раскаленное железо. Никогда не приходилось ему переносить такого оскорбления ни как солдату, ни как священнику. Он бросился на Колени из притворной набожности, а также и для того, чтобы не встретиться взглядом с маршалом, так как боялся, что не сможет больше отвечать за себя, что необузданная ненависть увлечет его.
Видя, что аббат опустился на колени, и услыхав его лицемерное воззвание, маршал, схватившийся было уже за шпагу, задрожал от негодования и воскликнул:
- Встать!.. Подлец... низкий мошенник, встать!
И он пнул иезуита сапогом.
При новом оскорблении отец д'Эгриньи выпрямился и вскочил, точно на пружинах. Ослепленный яростью, он кинулся к столу, где лежало оружие, и, скрежеща зубами, закричал:
- А!.. Так вы хотите крови... Извольте... я угощу вас кровью... вашей... если смогу...
И с ловкостью бывалого бойца, пылая гневом, иезуит искусно сделал выпад смертоносным оружием.
- Наконец-то! - воскликнул маршал, готовясь парировать удар.
Но отец д'Эгриньи вспомнил снова о Родене, о торжестве человека, которого он ненавидел не меньше, чем маршала, и, снова призвав на помощь все хладнокровие, он опустил шпагу и проговорил:
- Я служитель Бога и не могу проливать крови. Прости мне, Господи, и прости моим братьям, возбудившим мой гнев!
И быстрым движением он переломил шпагу.
Дуэль была теперь невозможна.
Отец д'Эгриньи избежал опасности поддаться снова порыву гнева. Маршал Симон онемел от бешенства и изумления, так как он тоже видел, что поединок теперь невозможен. Но вдруг, подражая иезуиту, он также переломил свою шпагу и, подняв острый клинок ее, длиною дюймов в восемнадцать, сорвал с себя черный шелковый галстук, обвил им обломок в месте излома и хладнокровно заметил, обращаясь к д'Эгриньи:
- Отлично... будем драться на кинжалах...
Испуганный хладнокровием и ожесточением маршала, отец д'Эгриньи воскликнул:
- Но это сам Сатана!
- Нет, это отец, детей которого убили... - глухо проговорил маршал, прилаживая оружие в руке, и слеза на минуту затуманила его глаза, ярко сверкавшие мрачным огнем.
Иезуит заметил эту слезу... В этой смеси мстительной ненависти и отеческой горести было нечто столь ужасное, священное и грозное, что в первый раз в жизни отец д'Эгриньи испытал страх... низкий, неблагородный страх: страх за свою жизнь. Пока речь шла об обыкновенной дуэли, где ловкость и искусство являются сильными помощниками мужеству, ему приходилось сдерживать свой гнев и ярость. Но тут, когда предстояла борьба лицом к лицу, грудь с грудью, он побледнел, задрожал и воскликнул:
- Резня ножами!.. Ни за что!
Тон и лицо иезуита так ясно выдавали его страх, что маршал не мог этого не заметить, и с тоской, боясь, что ему не удастся отметить, воскликнул:
- Да ведь он и в самом деле трус! Этот негодяй годен только фехтовать и бахвалиться... Этот подлый предатель, изменник родине... которого я побил... которому дал пощечину... потому что ведь я ударил вас по лицу!.. которого я пнул даже ногой, этого маркиза древнего рода! Позор своего рода, позор всех честных дворян, старых или новых!.. Вы отказывались драться не из расчета, не из ханжества, как я предполагал, а из трусости... Чтобы придать вам храбрости, вам важен шум битвы, свидетели боя...
- Берегитесь, месье, - сказал отец д'Эгриньи, стиснув зубы, потому что при этих презрительных словах гнев заставил его забыть страх.
- Да что же... тебе надо в лицо плюнуть, что ли, чтобы заставить загореться остатку твоей крови? - яростно закричал маршал.
- О! Это уж слишком, слишком! - сказал иезуит.
И он схватил обломок своей шпаги, повторяя:
- Это уж слишком!
- Мало, видно, - задыхаясь, продолжал маршал. - Так получай, Иуда!
И он плюнул ему в лицо.
- Если ты и теперь не будешь драться, я пришибу тебя стулом, гнусный убийца моих детей!..
Аббат забыл все на свете - и Родена, и свое решение, и страх. Он думал только о мщении и с радостью соображал, насколько он сильнее ослабевшего от горя маршала, так как в этой дикой рукопашной борьбе физическая сила значила очень много. Обернув по примеру маршала клинок платком, он бросился на своего врага, неустрашимо ждавшего нападения.
Как ни коротко было время этого неравного боя, потому что маршал изнемогал от пожиравшей его лихорадки, но при всей своей ярости сражающиеся не издали ни одного крика, не промолвили ни слова. Если бы кто-нибудь присутствовал при этой сцене, он не мог бы сказать, кем и как наносились удары. Он видел бы два страшных, искаженных яростью лица, наклонявшихся, поднимавшихся, откидывавшихся назад, смотря по ходу боя. Он видел бы руки, то напряженные, как полосы железа, то гибкие, как змеи, и время от времени перед ним мелькало бы из-за развевающихся пол голубого мундира и черной рясы сверкающее искрами оружие... Он слышал бы топот ног и шумное дыхание.
Минуты через две противники упали на пол.
Один из них, аббат д'Эгриньи, вырвался из сжимавших его рук и поднялся на колени...
Отяжелевшие руки маршала упали, и послышался его слабеющий голос:
- Дети мои!.. Дагобер!..
- Я убил его, - слабым голосом сказал отец д'Эгриньи, - но чувствую, что и сам... поражен насмерть...
И, опираясь рукой о землю, иезуит поднес другую руку к груди. Его сутана была изорвана ударами, но клинки, так называемые карреле, служившие для боя, были трехгранные и очень острые; поэтому кровь не вытекала наружу.
- О! Я умираю... я задыхаюсь... - говорил аббат, искаженные черты которого указывали на приближение смерти.
В эту минуту дважды щелкнул замок с сухим треском, и в дверях показался Роден; смиренно и скромно вытянув голову, он спросил:
- Можно войти?
При этой ужасной иронии отец д'Эгриньи хотел было броситься на Родена, но снова упал... кровь душила его...
- О исчадие ада! - прошептал он, бросив яростный взгляд на Родена. Это ты виновник моей смерти...
- Я вам всегда говорил, дорогой отец, что ваша старая солдатская закваска доведет вас до беды... - с ужасной улыбкой отвечал Роден. - Еще недавно я предупреждал вас... советовал спокойно перенести пощечину от этого рубаки... который больше рубиться ни с кем уже не будет... И правильно: ведь и в Писании сказано: "Взявший меч... от меча да погибнет". Кроме того... маршал Симон... наследовал своим дочерям... Ну подумайте сами, мог ли я иначе поступить?.. Надо было пожертвовать вами во имя общих интересов... тем более что я ведь знал... о том, что вы готовите мне завтра... Только... видите ли, меня врасплох не застанешь.
- Прежде чем умереть, - слабым голосом произнес д'Эгриньи, - я сорву с вас маску...
- О нет!.. Нет... единственным духовником вашим буду я...
- О! Как это ужасно! - шептал аббат. - Да смилуется надо мной Бог, если не поздно... Настал мой смертный час... а я великий грешник...
- А главное... великий дурак! - с холодным презрением промолвил Роден, глядя на агонию сообщника.
Отцу д'Эгриньи оставалось жить несколько минут; Роден это заметил и сказал:
- Пора звать на помощь!
Скоро крики иезуита, бросившегося на двор, привлекли целую толпу. Но, как и сказал Роден, он один принял последний вздох аббата д'Эгриньи.
Вечером, один у себя в комнате, при свете маленькой лампы, Роден упивался созерцанием портрета Сикста V.
Медленно пробило полночь на больших часах дома.
При последнем ударе Роден величественно выпрямился с видом адского торжества и воскликнул:
- Первое июня... Реннепонов больше нет!!! Мне кажется, я уже слышу, как бьют часы в соборе св.Петра в Риме!..
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

72 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:16 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
63. ПОСЛАНИЕ


Пока Роден, погруженный в честолюбивый экстаз, созерцал портрет Сикста V, добрый маленький отец Кабочини, жаркие и бурные объятия которого так надоедали Родену, таинственно отправился к Феринджи и, подавая ему обломок распятия из слоновой кости, сказал с обычным добродушным и веселым видом:
- Его преосвященство, кардинал Малипьери при моем отъезде из Рима поручил передать вам это, только не ранее сегодняшнего дня, 31 мая.
Метис, всегда бесстрастный, теперь вздрогнул. Его лицо стало еще более мрачным, и, пристально взглянув на маленького аббата, он заметил:
- Вы должны еще сообщить мне кое-что?
- Да. Я должен сказать: _от губ до чаши далеко_.
- Хорошо, - сказал метис и, глубоко вздохнув, сложил обломок распятия вместе с тем обломком, который у него уже был. Несомненно, они составляли одно целое. Отец Кабочини смотрел с любопытством: кардинал, давая ему поручение, просил только передать метису обломок распятия и сказать вышеприведенные слова. Поэтому он спросил Феринджи:
- Что же вы будете теперь делать с этим, распятием?
- Ничего, - отвечал метис, погруженный в мрачное раздумье.
- Ничего? Так зачем было его везти издалека? - спросил с удивлением преподобный отец.
Не отвечая на вопрос, метис спросил:
- В котором часу пойдет завтра отец Роден на улицу св.Франциска?
- Очень рано.
- А до этого он зайдет в церковь?
- О да, по обычаю всех наших преподобных отцов.
- Вы спите вместе с ним?
- Как его _социус_, я помещаюсь рядом.
- Может случиться, - сказал Феринджи, подумав, - что отец Роден, занятый важным делом, забудет сходить в церковь. Напомните ему об этом долге благочестия.
- Непременно.
- Смотрите же, обязательно.
- Будьте спокойны! Я вижу, вы очень заботитесь о спасении его души.
- Очень.
- Похвальное рвение! Продолжайте так, и вы сможете сделаться когда-нибудь во всех отношениях членом нашего ордена, - ласково сказал отец Кабочини.
- Я только низший член его, - смиренно заметил Феринджи, - но никто так не предан обществу рассудком, телом и душой! Бохвани пред ним ничто!
- Бохвани? Это что такое?
- Бохвани делает трупы, которые гниют, а ваш орден делает трупы, которые ходят!
- О да... perinde ac cadaver! - последние слова нашего святого Игнатия Лойолы. Но что же такое эта Бохвани?
- Бохвани сравнительно с вашим святым обществом то же, что ребенок сравнительно с мужем, - пылко отвечал метис. - Слава обществу, слава. Если бы мой отец был ему врагом, я убил бы и отца! Самого любимого, почитаемого за его гений человека я убью, если он враг общества. Я говорю это для того, чтобы вы передали мои слова кардиналу, а он чтобы передал их... Феринджи не закончил своей мысли.
- Кому же кардинал должен передать ваши слова?
- Он знает! - отрывисто отвечал Феринджи. - Прощайте.
- Прощайте, друг мой... Я могу только похвалить вас за ваши чувства к нашему ордену. Увы! Он нуждается в энергичных защитниках, так как изменники появляются и среди его членов.
- Их в особенности нечего жалеть! - сказал Феринджи.
- Нечего жалеть. Отлично. Мы друг друга понимаем!
- Быть может! - сказал метис. - Не забудьте только напомнить отцу Родену, чтобы он зашел завтра в капеллу.
- Не беспокойтесь, не забуду!
Они расстались. По возвращении домой отец Кабочини узнал, что курьер из Рима привез какие-то депеши Родену.



64. ПЕРВОЕ ИЮНЯ



Часовня при доме отцов иезуитов на улице Вожирар была изящна и кокетлива. Цветные окна распространяли таинственный полусвет, алтарь, украшенный золотом, и серебром, блестел. У дверей маленькой церкви, за органом помещалась в темном углублении большая мраморная кропильница со скульптурными украшениями. За этой-то кропильницей, в темном углу, с раннего утра первого июня, как только открыли двери часовни, скрывался Феринджи.
Метис, казалось, был очень грустен. Время от времени он вздрагивал и вздыхал как бы под влиянием тяжелой внутренней борьбы. Эта дикая, неукротимая натура, этот фанатик зла и разрушения преклонялся перед Роденом, оказавшим на него какое-то магнетическое влияние. Метис, этот хищный зверь в человеческом образе, видел нечто сверхчеловеческое в адском гении Родена, и последний, сразу оценив искренность этого поклонения, удачно воспользовался им, чтобы довести до трагического конца с помощью метиса любовь Джальмы и Адриенны. Все, что Феринджи знал об ордене, внушало ему великое уважение; эта безграничная и тайная власть, которая вела подкопы под мир и достигала цели с помощью дьявольских ухищрений, зажгла в метисе дикий энтузиазм, и если он признавал что-нибудь выше Родена, то только орден Лойолы, создававший _ходячие трупы_.
Феринджи был погружен в глубокую думу, когда послышались шаги и в часовню вошел отец Роден в сопровождении своего _социуса_, маленького кривого аббата. Вследствие своей озабоченности и темноты в храме Роден не заметил метиса, стоявшего неподвижно, как статуя, несмотря на волнение, столь жестокое, что лоб его был покрыт холодным потом. Понятно, что молитва отца Родена была очень коротка: он торопился на улицу св.Франциска.
После того как Роден, подобно отцу Кабочини, преклонил на несколько мгновений колени, он встал, благоговейно склонился перед алтарем и направился к выходной двери. В нескольких шагах от него шел его _социус_. Подойдя к кропильнице, Роден заметил Феринджи.
- В два часа будь у меня, - озабоченно шепнул Роден метису, почтительно перед ним склонившемуся.
При этом Роден протянул руку к кропильнице, чтобы омочить пальцы. Предупреждая его желание, Феринджи поспешно подал ему смоченное кропило, которое обыкновенно держат в святой воде. Коснувшись грязными пальцами поданного кропила, Роден обильно смочил пальцы и по обычаю сделал ими на лбу знак креста, затем, отворяя выходную дверь, он еще раз повторил метису:
- В два часа у меня.
Желая воспользоваться водой с кропила, которое неподвижный Феринджи продолжал держать в дрожащей руке, отец Кабочини протянул было свои пальцы, но метис, желавший, видимо, ограничиться любезностью лишь по отношению к отцу Родену, живо отдернул кропило. Обманувшись в своем ожидании, отец Кабочини поспешил за Роденом, которого он не должен был, особенно в этот день, терять из виду.
Невозможно передать взгляда, каким метис проводил уходившего Родена; оставшись один, он упал на плиты церкви, закрыв лицо руками.
По мере того как экипаж приближался к кварталу Маре, в котором был расположен дом Мариуса де Реннепона, на лице Родена можно было все яснее читать выражение лихорадочного волнения и нетерпения; два или три раза он открывал папку, перечитывая или перекладывая различные акты и заметки о смерти членов семьи Реннепонов. Время от времени он с тревогой высовывал голову в дверцу кареты, как бы желая подогнать экипаж. Добрый маленький отец, его _социус_, не спускал с него насмешливого взгляда.
Наконец экипаж въехал на улицу св.Франциска и остановился перед окованными железом воротами старого дома, закрывшимися полтора века тому назад. Роден выскочил с поспешностью юноши и неистово застучал в ворота, в то время как отец Кабочини, не столь подвижный, медленно вышел из кареты.
Никто не отозвался на звонкий удар молотка Родена.
Дрожа от волнения, Роден постучал снова. Послышались медленные, волочащиеся шаги и остановились за дверью, которая все еще не отворялась.
- Право, точно на горячих углях поджаривают, - сказал Роден, которому казалось, что грудь его горит от тревоги.
И еще раз с силой стукнув в ворота, он принялся по своему обыкновению грызть ногти.
Наконец ворота отворились и показался хранитель дома Самюэль. Черты старика выражали глубокое горе, на почтенном лице были видны следы недавних слез, которые он еще продолжал отирать дрожащей рукой, открывая ворота. Он спросил Родена:
- Кто вы такие?
- Я доверенное лицо по дарственной аббата Габриеля, единственного наследника, оставшегося в живых из семейства Реннепонов, - поспешно ответил Роден. - Этот господин мой секретарь.
Внимательно взглянув на иезуита, Самюэль сказал:
- Да, я узнаю вас. Не угодно ли вам за мной последовать?
И старый сторож пошел к дому, стоявшему в саду, сделав знак, чтобы преподобные отцы шли за ним.
- Этот проклятый старик так меня разозлил, заставив дожидаться у ворот, - тихонько сказал Роден своему _социусу_, - что меня просто начало лихорадить. Губы и горло пересохли и горят, словно пергамент в огне.
- Не хотите ли чего-нибудь выпить, добрый и дорогой отец мой? Не спросить ли воды у этого человека? - воскликнул маленький кривой аббат в припадке нежной заботливости.
- Нет, нет, - отвечал Роден, - ничего... я просто сгораю от нетерпения.
Бледная и печальная стояла Вифзафея у дверей своего жилища. Муж ее, проходя мимо, спросил по-еврейски:
- Занавеси в комнате траура задернуты?
- Да.
- А шкатулка?
- Приготовлена! - отвечала Вифзафея на том же языке.
Перекинувшись этими непонятными для иезуитов словами, Самюэль и его жена, несмотря на горе и отчаяние, обменялись мрачной и многозначительной улыбкой.
Войдя вслед за Самюэлем в вестибюль, где горела лампа, Роден, обладавший хорошей памятью на места, направился прямо к красной зале, где происходило первое собрание наследников.
Но Самюэль остановил его:
- Надо идти не туда!
И взяв лампу, он пошел по темной лестнице, так как все окна были еще замурованы.
- Но, - сказал Роден, - ведь мы раньше собирались в зале первого этажа?
- А сегодня соберемся наверху, - отвечал Самюэль, и он начал медленно подниматься по лестнице.
- Где это наверху? - спросил Роден, следуя за ним.
- В траурной комнате, - сказал еврей, продолжая подниматься.
- Что это за траурная комната? - спросил удивленный Роден.
- Это место смерти и слез, - отвечал еврей, продолжая подниматься.
- Но зачем же идти туда? - спросил Роден.
- Деньги там! - отвечал Самюэль.
- А, деньги! - сказал Роден, поспешно догоняя его.
На повороте лестницы сквозь чугунные перила Родену бросился в глаза профиль старого еврея, освещенный слабым светом маленькой лампы. Его выражение поразило иезуита. Кроткие, потускневшие от старости глаза горели. Печальные и добрые черты, казалось, стали жесткими, и на тонких губах мелькала странная улыбка.
- Ведь не особенно высоко, - сказал Роден отцу Кабочини, - а у меня подкашиваются ноги... я задыхаюсь... в висках стучит...
В самом деле, Роден дышал с трудом. Отец Кабочини, всегда предупредительный, промолчал. Он казался сильно озабоченным.
- Скоро ли мы придем? - спросил с нетерпением Роден.
- Мы уже пришли, - отвечал Самюэль.
- Наконец-то! К счастью...
- Да... к счастью... - отвечал еврей, и, свернув в коридор, он указал рукой на большую дверь, из-за которой пробивался слабый свет.
Роден, хотя его удивление усиливалось все больше, решительно вошел в комнату в сопровождении отца Кабочини и Самюэля.
Комната, в которую они вошли, была очень велика. Она освещалась через четырехугольный бельведер, но его стекла со всех сторон были забиты свинцовыми листами, в которых находились только семь отверстий в виде креста. В комнате было бы совершенно темно, если бы не лампа, горевшая на массивном черном мраморном консоле у стены. Убранство было вполне траурное: комната была вся задрапирована черным сукном с большой каймой, мебели больше не было никакой, кроме подставки под лампу. На ней же стояла железная шкатулка, тонкой работы XVII столетия, - настоящее кружево из стали.
Самюэль обратился к Родену, оглядывавшему залу с удивлением, но без всякого страха, и сказал:
- Воля завещателя, какой бы странной она вам ни показалась, для меня священна, и я исполню ее до конца.
- Вполне справедливо, - сказал Роден. - Но все-таки для чего мы пришли сюда?
- Вы сейчас это узнаете. Итак, вы уполномоченный единственного оставшегося в живых потомка Реннепонов, господина аббата Габриеля де Реннепона?
- Да, и вот моя доверенность.
- Чтобы не терять времени в ожидании нотариуса, - продолжал Самюэль, я перечислю вам суммы, заключающиеся в этой железной шкатулке, которую я вчера взял из Французского банка.
- Капитал здесь? - воскликнул Роден взволнованным голосом, бросаясь к шкатулке.
- Да, вот опись... Ваш секретарь будет ее читать, а я вам буду подавать бумаги, которые после проверки мы снова положим в эту шкатулку, передать которую я вам могу только через нотариуса.
- Отлично, - отвечал Роден.
Проверка продолжалась недолго, так как бумаги, в которых заключался капитал, были все на крупные суммы, а деньгами имелось только сто тысяч франков банковыми билетами, тридцать пять тысяч франков золотом и двести пятьдесят франков серебром. Всего было _двести двенадцать миллионов сто семьдесят пять тысяч франков_...
Самюэль вручил опись отцу Кабочини, подошел к шкатулке и нажал пружину, которую Роден не мог заметить; тяжелая крышка поднялась, и по мере того как отец Кабочини читал опись и называл ценности, Самюэль предъявлял документы Родену, который возвращал их старому еврею после тщательного осмотра.
Когда Роден, просмотрев последние пятьсот банковых билетов по тысяче франков, передал их еврею со словами: "Так, итог совершенно верен: двести двенадцать миллионов сто семьдесят пять тысяч", ему, вероятно, от радости и счастья сделалось так дурно, что он лишился дыхания, закрыл глаза и вынужден был опереться на любезного отца Кабочини, прошептав взволнованным голосом:
- Странно... Я считал себя сильнее... со мною происходит что-то странное.
И страшная бледность иезуита так увеличилась, его охватила такая конвульсивная дрожь, что отец Кабочини воскликнул, стараясь поддержать его:
- Отец мой... придите в себя... Не надо, чтобы опьянение успехом так волновало вас...
Пока маленький аббат ухаживал за Роденом, Самюэль укладывал деньги в железную шкатулку. Роден, благодаря своей страшной энергии и сознанию триумфа, скоро преодолел слабость и, снова спокойный и гордый, заметил отцу Кабочини:
- Ничего... если я не захотел умереть от холеры, так уж, конечно, не для того, чтобы умереть от радости первого июня.
И действительно, лицо иезуита, хотя и было мертвенно-бледное, но сияло гордостью и торжеством.
Когда отец Кабочини увидал, что Роден вполне оправился, он сам точно преобразился. Несмотря на то что он был маленький, толстенький, кривой человек, черты его лица, только что смеющиеся, приняли вдруг столь жестокое, надменное и властное выражение, что Роден, глядя на него, невольно отступил.
Тогда отец Кабочини, вынув из кармана бумагу, почтительно ее поцеловал и, бросив строгий взгляд на Родена, звонким, грозным голосом прочел:
"По получении сего предписания преподобный отец Роден передаст свои полномочия преподобному отцу Кабочини, который вместе с отцом д'Эгриньи примет наследство Реннепонов, если Господу, по Его вечному правосудию, угодно будет, чтобы это имущество, некогда похищенное у нашего ордена, было возвращено нам. Далее отец Роден будет отвезен под присмотром одного из наших преподобных отцов, по выбору отца Кабочини, в дом ордена в городе Лаваль, где и будет содержаться в одиночном заключении впредь до нового приказания".
Отец Кабочини, окончив чтение, протянул бумагу Родену, чтобы тот мог удостовериться в подписи генерала ордена.
Самюэль, заинтересованный этой сценой, оставил шкатулку полуоткрытой и приблизился к иезуитам.
Вдруг Роден разразился мрачным хохотом; радость и торжество звучали в этом смехе, передать выражение которого невозможно. Отец Кабочини смотрел на него с гневным изумлением. Между тем Роден, выпрямившись во весь рост, с высокомерным, гордым и властным видом оттолкнул своей грязной рукой бумагу, которую ему протягивал отец Кабочини, и спросил:
- Каким числом помечено это предписание?
- Одиннадцатым мая, - ответил отец Кабочини.
- Ну... а вот грамота, которую я получил сегодня ночью из Рима, Она от восемнадцатого мая... Я назначаюсь генералом ордена!
Отец Кабочини совершенно растерялся; он смиренно сложил предписание и преклонил колена перед Роденом.
Итак, первый шаг на честолюбивом пути, намеченном Роденом, был сделан. Несмотря на недоверие, злобу и зависть партии кардинала Малипьери, интриговавшего против него, Роден добился назначения генералом ордена. При этом ему сослужили большую службу его ловкость, хитрость, смелость и настойчивость, а главное то, что в Риме с особенным почтением относились к редким, замечательным способностям этого человека, и благодаря интригам своих приверженцев он достиг того, что свергнул генерала ордена и сам занял высокий пост. Родену теперь было ясно, что с этого поста, при поддержке миллионов Реннепона, до папского престола оставался один шаг.
Безмолвный свидетель этой сцены, Самюэль, улыбнулся. Улыбку эту можно было назвать торжествующей. Он запер шкатулку секретным, одному ему известным замком.
Этот металлический звук вернул Родена с высот его честолюбия к действительности, и он отрывисто сказал Самюэлю:
- Вы слышали? Эти миллионы мои... и только мои!
И он протянул алчные руки к железной шкатулке, как бы желая захватить ее, не дожидаясь прихода нотариуса. Но теперь преобразился и Самюэль. Он скрестил на груди руки, выпрямил сгорбленную фигуру, глаза его метали молнии. Еврей имел в эту минуту величественный и грозный вид, и его голос звучал торжественно, когда он воскликнул:
- Это наследство, образовавшееся из остатков состояния благородного человека, доведенного до самоубийства сыновьями Лойолы... это богатство, приобретшее размеры королевской казны благодаря безукоризненной честности трех поколений верных слуг этого дома... не будет наградой лжи... лицемерия... убийства! Нет... нет Бог в своей вечной справедливости не захочет этого!..
- Что вы там толкуете об убийствах? - дерзко воскликнул Роден.
Самюэль не отвечал. Он топнул ногою и медленно протянул руку в глубину зала.
Ужасное зрелище представилось тогда Родену и отцу Кабочини. Драпировки, закрывавшие стену, раздвинулись, точно по мановению невидимой руки. Освещенные синеватым мрачным светом серебряной лампады, на траурных ложах лежали в длинных черных одеяниях шесть трупов.
Это были:
Жак Реннепон,
Франсуа Гарди,
Роза и Бланш Симон,
Адриенна,
Джальма.
Казалось, они спали. Веки их были закрыты, а руки скрещены на груди. Отец Кабочини задрожал, осенил себя крестным знамением и отступил к задней стене, закрыв лицо руками. Роден, напротив, с искаженным лицом, остановившимся взором, вздыбившимися волосами, уступая непреодолимому, невольному влечению, сделал шаг вперед к этим безжизненным телам. Казалось, что несчастные только что уснули последним сном.
- Вот они... те, кого вы убили... - с рыданием в голосе продолжал Самюэль. - Да... ваши подлые интриги убили их... потому что вам нужна была их смерть... Каждый раз, как один из членов этой несчастной семьи... падал под вашими ударами... я доставал его труп, потому что они должны покоиться в общей усыпальнице... О! Будьте же прокляты... прокляты... прокляты... вы, убившие их!.. Но в ваши преступные руки... не попадет состояние этой семьи...
Роден осторожно приблизился к смертному одру Джальмы и, преодолев первый испуг, дотронулся до руки индуса, чтобы убедиться, не стал ли он игрушкой воображения. Рука была холодна как лед, но мягка и влажна. Роден в ужасе отступил. Но вскоре, справившись с волнением и призвав на помощь всю твердость и упорство характера, несмотря на странное ощущение жара и боли в груди, он постарался придать своим чертам властное и ироническое выражение и обратился к Самюэлю, проговорив хриплым, гортанным голосом:
- Значит, мне не надо показывать вам удостоверений о смерти, если трупы налицо?
И он показал на шесть трупов костлявой рукой.
Отец Кабочини вторично перекрестился, точно увидал самого дьявола.
- О Боже! - воскликнул Самюэль. - Ты, значит, совсем от него отступился! Каким взглядом он смотрит на свои жертвы!
- Ну полноте, - с дьявольской улыбкой сказал Роден. - Мое спокойствие свидетельствует только о моей невиновности. Пора приниматься за дело. Меня ждут дома в два часа. Дайте-ка шкатулку.
И он сделал шаг к мраморному консолю.
Самюэль, охваченный гневом и ужасом, опередил его и, с силой нажав пуговку, помещенную в середине крышки, воскликнул:
- Если ваша дьявольская душа не знает раскаяния, то, быть может, злоба обманутой алчности заставит ее затрепетать!
- Что он говорит? - воскликнул Роден. - Что он делает?
- Взгляните, - промолвил, в свою очередь, с мрачным торжеством еврей. Я сказал, что вам не достанется состояние ваших жертв!
Сквозь железное кружево решетки начал вырываться дым, и по комнате распространился запах жженой бумаги. Роден понял.
- Огонь! - воскликнул он, бросаясь к шкатулке, но она была привинчена к консолю.
- Да, огонь! - сказал Самюэль. - И через несколько минут от этого громадного сокровища останется только куча пепла... Но лучше пусть оно сгорит, чем попадет к вам... Это сокровище не принадлежит мне, и я должен только его уничтожить... потому что Габриель де Реннепон не может нарушить своего слова.
- Помогите! Воды! - кричал Роден, стараясь своим телом прикрыть шкатулку и затушить огонь.
Но было уже поздно: бумага пылала, и струйки синеватого дыма вырывались из тысячи прорезей ажурного железа. Вскоре все было кончено. Роден отвернулся, задыхаясь от гнева и опираясь рукой на консоль. В первый раз в жизни этот человек плакал: крупные слезы, слезы гнева... текли по его мертвенным щекам. Но вскоре страшные боли, сперва тупые, а потом все более и более острые, несмотря на все стремление побороть их, охватили его с такой силой, что он упал на колени, сжимая руками грудь. Но все еще стараясь преодолеть слабость, он с улыбкой говорил:
- Ничего... не радуйтесь... это простые спазмы... Капиталы уничтожены... но я... остаюсь... генералом... ордена... О! Как я страдаю!.. Я горю... - прибавил он, как бы извиваясь в каких-то ужасных тисках. - Как только... я вошел... в этот... проклятый... дом... я не знаю... что... со мною... Что если... я... Но я... жил... только хлебом... и водою... я сам... покупал... их... а то... я... подумал бы... что... меня... отравили... потому что победа на... моей стороне... а... у кардинала Малипьери... руки длинные... Да... я торжествую... и не умру... я не... хочу... умирать... - Судорожно извиваясь от боли, иезуит продолжал говорить: - Но... у меня... огонь... внутри... нет сомнений... меня отравили... но где?.. Когда?.. Сегодня?.. помогите... да помогите же... что вы... стоите оба... как привидения... помогите... мне...
Самюэль и отец Кабочини, в ужасе при виде этой мучительной агонии, не могли двинуться с места.
- Помогите!.. - кричал Роден, задыхаясь. - Этот яд... ужасен... но как могли...
Затем он испустил страшный крик гнева, как будто все стало ему ясно, и продолжал, задыхаясь:
- А!.. Феринджи!.. Сегодня утром... святая вода!.. Он знает... такие яды... Да... это он... он видел... Малипьери... о демон! Хорошо сыграно... признаюсь... Борджиа себе... не изменяют!.. О!.. Конец... я умираю... Они... пожалеют... дураки... О ад! Ад!.. Церковь не... знает... что... она... теряет... в моем лице... Я горю... помогите...
По лестнице послышались шаги, и в траурную комнату вбежала княгиня де Сен-Дизье с доктором Балейнье. Княгиня, узнав о смерти отца д'Эгриньи, явилась расспросить у Родена о том, как это произошло. Когда, войдя в комнату, княгиня увидала страшное зрелище - корчившегося в муках агонии Родена, а дальше освещенные синеватым пламенем шесть трупов и между ними тело племянницы и несчастных сирот, которых она сама послала на смерть, женщина эта окаменела от ужаса. Ее голова не выдержала такого испытания, и, медленно оглядевшись вокруг, она подняла руки к небу и разразилась безумным хохотом.
Она сошла с ума.
Пока доктор Балейнье поддерживал голову Родена, испускавшего дыхание, в дверях появился Феринджи. Бросив мрачный взгляд на труп Родена, он сказал:
- Он хотел сделаться главой общества Иисуса, чтобы его уничтожить. Для меня общество Иисуса теперь заменило богиню Бохвани, и я исполнил волю кардинала.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

73 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:17 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
<< ЭПИЛОГ >>


1. ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ



Прошло четыре года после описанных событий.
Габриель де Реннепон заканчивал письмо господину аббату Жозефу Шарпантье в приходе Сент-Обен в бедной деревушке Солоньи.
"Ферма "Живые Воды", 2 июня 1836 г.
Желая вам написать вчера, мой добрый Жозеф, я сел за старый черный столик, знакомый вам и стоящий, как вы знаете, у окна, откуда мне видно все, что делается во дворе фермы.
Вот длинное предисловие, мой друг; вы уже улыбаетесь, но я перехожу к фактам.
Итак, я садился за стол и, случайно взглянув в окно, увидал картину, которую вы, при вашем таланте живописца, могли бы воплотить с трогательной прелестью. Солнце заходило, небо было ясно, воздух чистый, теплый и напоенный запахом цветущего боярышника. Возле маленького ручейка, служившего границею нашего двора, на каменной скамье, под развесистой грушей, сидел мой приемный отец, Дагобер, честный, храбрый воин, которого вы так полюбили. Он казался погруженным в размышления, опустил на грудь седую голову и рассеянно гладил старого Угрюма, уткнувшегося мордой в колени хозяина. Рядом с Дагобером сидела приемная мать с каким-то шитьем, а возле, на низенькой скамейке, Анжель, жена Агриколя, кормила грудью новорожденного, между тем как кроткая Горбунья, посадив на колени старшего сына, учила его буквам по азбуке.
Агриколь только что вернулся с поля; он не успел даже распрячь двух своих сильных черных волов, но описанная мною картина также привлекала его внимание; он остановился, опираясь на ярмо, под которым его два быка склоняли головы, и любуясь зрелищем, представившимся его глазам. Да и было чем полюбоваться! Не могу выразить вам, мой друг, поразительного спокойствия этой картины, освещенной последними лучами солнца, пробивавшимися там и тут сквозь листву. Какие трогательные и разнообразные типы! Почтенное лицо солдата, доброе, нежное лицо Франсуазы, свежая, улыбающаяся своему малютке красавица Анжель и кроткая, трогательно-грустная Горбунья, прижимающая к своим губам белокурую головку смеющегося первенца Агриколя... Да и сам Агриколь: какая мужественная красота, отражающая его благородную, честную душу! Я невольно вознес Богу горячую благодарность при виде мирной, тихой картины, при виде добрых, честных людей, связанных узами нежной любви в глуши своей маленькой уединенной фермы Солоньи.
Мирный уголок, дружная семья, прозрачный воздух, напоенный ароматом полевых цветов и леса, шум маленького водопада невдалеке, - все это возбуждало во мне тихое, неопределенно-сладкое чувство, знакомое и вам среди ваших одиноких прогулок по необозримым равнинам розового вереска, окруженным сосновыми лесами. То же чувство сладкого умиления и нежной грусти испытывал я много раз в дивные ночи, проведенные в пустынях Америки.
Но увы! Грустный случай потревожил ясность этой картины.
Я услыхал, как жена Дагобера воскликнула: "Друг мой, ты плачешь!"
При этих словах вся семья окружила старого воина. На всех лицах выразилось живейшее беспокойство... Крупные слезы текли по щекам старика на его седые усы.
- Ничего... дети мои, - проговорил он растроганным голосом, - ничего... Сегодня ведь первое июня... а четыре года назад...
Он не мог закончить. Когда он поднял руку, чтобы вытереть слезы, мы заметили, что он держал в ней бронзовую цепочку с медалью. Это самая дорогая святыня старика. Он снял ее с шеи мертвого маршала четыре года тому назад, почти умирая от безумного горя, которое ему причинила смерть двух ангелов; о них я вам часто говорил, друг мой. Я спустился вниз, чтобы попытаться, насколько возможно, утешить старика, и мало-помалу его горе смягчилось, и вечер прошел в набожной и тихой грусти. Но во мне надолго пробудились тяжелые воспоминания о прошлом, на которое я оглядываюсь с невольным ужасом.
Мне представились трогательные жертвы ужасных и таинственных преступлений, глубину которых так и не удалось исследовать из-за смерти отца д'Э... и отца Р... а также из-за неизлечимого сумасшествия княгини де Сен-Д... Непоправимое несчастие, потому что жертвы могли бы стать гордостью человечества благодаря тому добру, которое они принесли бы миру.
Ах, друг мой! Если бы вы знали, какие избранные это были сердца! Если бы вы знали, какие широкие планы благотворительности лелеяла девушка с великодушным сердцем, широким умом и возвышенной душой... Еще накануне смерти, в задушевной беседе, какую мы с ней вели, она, в задаток своих будущих великих благодеяний, вручила мне значительную сумму, говоря с обычной для нее грацией и добротой. "Меня хотят разорить... Кто знает, что может случиться?.. Но по крайней мере эти деньги будут спасены для бедных... Раздавайте, раздавайте им побольше... Как можно щедрее оделяйте несчастных... Пусть будет как можно более счастливых... Я по-королевски хочу отпраздновать свое счастье!"
Когда после ужасной катастрофы я увидал, что и Дагобер и его жена, моя приемная мать, впали в нищету, что кроткая Горбунья едва сводит концы с концами на нищенский заработок, что Агриколь вскоре станет отцом и что я сам отозван из своего скромного прихода и отрешен от сана епископом за то, что оказал помощь протестанту, и за то, что молился на могиле несчастного, которого толкнуло на самоубийство отчаяние, - видя себя после отрешения также без средств, потому что сан, которым я облечен, не позволяет мне браться за любой труд, я позволил себе после смерти мадемуазель де Кардовилль отделить очень небольшую частицу от ее дара для покупки на имя Дагобера известной вам маленькой фермы. Таков, мой друг, источник моего богатства. Бывший фермер начал наше агрономическое воспитание; наша понятливость и изучение хороших книг довершили дело; прекрасный ремесленник, Агриколь стал прекрасным земледельцем. Я подражал ему; со старанием возложил я руки на плуг, и будь трижды благословен труд-кормилец! Ведь оплодотворять землю, которую создал Бог, значит служить Ему и прославлять Его. Дагобер, когда улеглось его горе, обрел прежние силы деревенской здоровой силы, а во время ссылки в Сибири он был уже почти земледельцем. Наконец, моя добрая приемная мать, милая жена Агриколя и Горбунья разделили домашние работы, и Бог благословил бедную маленькую колонию людей, увы, закаленных горем, которые искали мирной трудолюбивой, невинной жизни и забвения своих великих несчастий в уединении и тяжелом земледельческом труде.
Вы сами в течение наших длинных зимних вечеров могли оценить и тонкий изящный ум Горбуньи, и поэтический талант Агриколя, и материнскую любовь Франсуазы, и здравый смысл старого воина, и нежную, чувствительную натуру Анжели; можете поэтому судить, что мудрено собрать более задушевный и милый узкий кружок. Сколько хороших книг, вечно новых и не теряющих интереса, мы перечитали!.. Сколько вели задушевных бесед! А превосходные пасторали Агриколя! А робкие литературные признания Горбуньи!.. А прелестные дуэты свежих голосов Агриколя и Анжели! А энергичные и живописные в своей военной простоте рассказы Дагобера! А веселые шалости и игры детей с Угрюмом! Добрая собака позволяет играть с собой, хотя самой ей уже не до игры... Она до сих пор не забыла тех двух ангелов, которым служила верным стражем, и, по меткому замечанию Дагобера, _точно все ищет кого-то!_
Не думайте, чтобы в счастье мы стали забывчивы. Нет... вечное воспоминание о дорогих существах и придает нашей спокойной и счастливой жизни тот мягкий, серьезный оттенок, который бросился вам в глаза.
Конечно, эта жизнь может показаться эгоистичной; мы слишком бедны, чтобы окружать наших ближних таким благосостоянием, каким бы желали, и хотя бедняк не получает отказа в скромной помощи за нашим столом и под нашей крышей, но я иногда сожалею о своем отказе от громадного состояния, наследником которого я был. Правда, я дозволил сжечь его, чтобы оно не попало в преступные руки, - этим я исполнил свой долг, - но мне иногда невольно становится грустно при мысли о неудавшемся плане нашего предка, плане, привести который в исполнение так способны и достойны были мои безвременно погибшие родственники. При мысли о том, каким источником живых благодатных сил являлся бы союз таких людей, как мадемуазель Адриенна де Кардовилль, господин Гарди, принц Джальма, маршал Симон с дочерьми и, наконец, я сам, какое громадное влияние он мог иметь на счастье человечества, - мой гнев и ужас честного человека и христианина против бессовестного ордена, гнусные интриги которого погубили в самом зародыше это прекрасное, светлое будущее, невольно возрастает и увеличивается.
Что же осталось от всех этих блестящих планов? Семь могил... потому что и для меня приготовлено место в воздвигнутом Самюэлем мавзолее, верным хранителем которого... до конца... остается он.
Сейчас получил ваше письмо.
Итак, запретив вам со мной видеться, ваш епископ запретил вам и писать мне?
Меня глубоко тронуло ваше сожаление. Друг мой... сколько раз беседовали мы о духовной дисциплине и неограниченной власти епископов над нами, бедными пролетариями духовного сана, оставленными без защиты и поддержки на их произвол... Грустно это, но таков церковный закон, и вы клялись его соблюдать... Надо подчиниться этому, как подчинился и я... Любая клятва священна для честного человека.
Бедный, добрый Жозеф... я желал бы, чтобы и у вас нашлось чем заменить эти дорогие отношения, которые мы должны теперь порвать... Но я не могу больше говорить об этом... я слишком страдаю... зная, что вы теперь переносите...
Я не могу продолжать... Я, может быть, позволил бы себе слишком резко отозваться о тех, приказы которых мы должны уважать... Пусть, если это необходимо, мое письмо будет последним. Прощайте, друг мой... прощайте навсегда... Сердце мое разбито.
Габриель де Реннепон".
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

74 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:18 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
2. ИСКУПЛЕНИЕ


Рассветало...
На востоке показался розоватый, почти незаметный отсвет, но звезды еще ярко блестели на лазурном небосклоне.
Просыпающиеся среди зелени деревьев птицы поодиночке начинали свой утренний концерт.
Легкий беловатый туман отделялся от покрытой ночною росою высокой травы. Спокойные и прозрачные воды большого озера отражали нарождающуюся зарю в глубоком голубоватом зеркале. Все предвещало наступление жаркого, радостного летнего дня...
На востоке посреди высокого косогора, под сводом сплетавшихся ив, кора которых почти была не видна под ползучей зеленью дикой жимолости и повилики с разноцветными колокольчиками, на узловатых корнях деревьев, покрытых густым мохом, сидели мужчина и женщина: их седые волосы, обильные морщины, сгорбленный стан указывали на глубокую старость...
А было время, когда женщина была молода и хороша, и черные косы венчали ее бледное чело...
А было время, когда мужчина находился в полном расцвете сил.
С того места, где они сидели, открывался вид на долину, на озеро, на лес и на голубоватую вершину высокой горы, резко вырисовывавшейся за лесом, из-за которой должно было подняться солнце.
Эта картина, потонувшая в мягком полусумраке рассвета, была и радостна, и грустна, и торжественна...
- О сестра моя! - говорил старик женщине, отдыхавшей рядом с ним. - О сестра моя... сколько раз... с тех давних пор, как рука Создателя разбросала нас в разные стороны и мы странствовали, разлученные, по свету, от полюса до полюса... сколько раз присутствовали мы с неизменной тоской при пробуждении природы! Увы! Впереди нарождался новый день, который надо было прожить... от зари до заката... Еще лишний день, увеличивавший число бесконечных, прожитых дней... без надежды на их окончание... потому что смерть бежала от нас.
- Но, о счастие, брат мой! Вот уже некоторое время Создатель в Своем милосердии позволил, чтобы каждый день приближал нас, как и других существ, к могиле... Слава Ему! Слава!
- Слава Ему, сестра... потому что со вчерашнего дня, когда Его воля нас сблизила... я чувствую неописуемое томление, предшествующее смерти...
- И я, брат мой, чувствую, как меня покидают ослабевшие силы... Без сомнения, конец нашей жизни приближается... Гнев Создателя удовлетворен...
- Увы! Сестра... Несомненно... последний потомок моего проклятого рода... своей близкой кончиной приближает меня к минуте искупления, потому что воля Божия проявилась: я буду прощен, когда исчезнет последний отпрыск моей семьи... И тому из них... самому святому среди святых... который сделал так много для спасения ближних... ему будет принадлежать благодать искупления моего греха...
- Да, брат мой, ему, так много страдавшему, испившему горькую чашу... несшему тяжелый крест, ему, служителю Христа, являвшемуся на земле Его подражателем, ему предстоит быть последним орудием этого искупления.
- Да... Я чувствую, сестра, что последний из моих близких, трогательная жертва медленного преследования, готовится отдать Богу свою ангельскую душу... Итак... до самого конца... я приносил несчастие моему проклятому роду... Господи, Господи, велика Твоя благость, но велик и гнев Твой.
- Мужайтесь и надейтесь, брат мой!.. Подумайте, что за очищением от греха следует прощение, а за прощением награда... Господь наказал в вас и в вашем потомстве ремесленника, озлобленного несчастием и несправедливостью. Он сказал вам: "Иди!.. Иди... не ведая ни отдыха, ни покоя, и твой путь будет бесплоден, и каждый вечер, бросаясь на жесткую землю, ты будешь не ближе к цели, чем утром, при начале твоего вечного пути..." Так же точно целые века безжалостные люди говорили ремесленнику: "Трудись... трудись... трудись... без отдыха и покоя, и твой труд, плодотворный для всех, для тебя будет бесплоден, и каждый вечер, бросаясь на жесткую землю, ты будешь не ближе к достижению счастья и покоя, чем был накануне, возвращаясь с работы... Твоего вознаграждения будет довольно для поддержания нищенской, печальной и полной лишений жизни"...
- Увы! Увы! И неужели всегда так будет?
- Нет, нет, брат мой! Вместо того, чтобы оплакивать судьбу вашего рода, радуйтесь за него! Если Богу понадобилась их смерть для вашего искупления, Господь, прощая в вас проклятого небом ремесленника, освободит его и от тех, кто гнетет его железным ярмом... Наконец, брат мой... приближается время... приближается время... и милосердие Господа не ограничится одними нами... Да, говорю вам, мы, женщина и современный раб, будем прощены. Жестоко было испытание, брат мой: оно длится почти восемнадцать столетий... но оно уже достаточно длилось... Посмотрите, брат мой: там, на востоке, яркий свет охватывает... весь горизонт... Там вскоре... взойдет солнце нового освобождения... мирного, святого, великого, спасительного, плодотворного освобождения. И оно на весь свет разольет свое сияние, свою живительную теплоту, как это солнце, которое сейчас засияет на небе!
- Да, да, сестра моя, я чувствую, что слова ваши - пророческие. Да... мы закроем утомленные глаза при свете этого дня освобождения, дивного сияющего дня, как тот, который наступает... О нет! Я плачу радостными, гордыми слезами о моих умерших потомках, быть может, явившихся жертвой этого искупления!.. Святые мученики человечества, принесенные в жертву вечным врагам человечества! Потому что предками этих святотатцев, покрывающих свое злодейское общество именем Иисуса, являются фарисеи, лживые и недостойные жрецы, проклятые Христом! Да, слава моим потомкам, павшим последней жертвой вечных союзников рабства и деспотизма, безжалостных врагов освобождения всех тех, кто хочет мыслить и не хочет долее страдать, тех, кто хочет, как дети Божий, пользоваться дарами, которые Создатель предназначил для всей семьи человечества... Да, да, приближается конец господству современных фарисеев, лживых святош, поддерживающих безжалостный эгоизм сильного против слабого и осмеливающихся утверждать, несмотря на неисчерпаемые богатства всего существующего, что Бог создал человека для слез, горя и нищеты... этих ложных служителей Бога, пособников всех поработителей, желающих принизить, оскотинить и повергнуть в прах несчастных, приведенных в отчаяние созданий! Нет, создание Божие гордо поднимет свое тело: Бог сотворил человека для того, чтобы он был полон достоинства, развит, свободен и счастлив!
- О брат мой!.. Это тоже пророческие слова... Да... заря чудного дня приближается... она приближается... как и заря того дня, который будет, по милосердию Божьему, нашим последним днем... земным...
- Последним, сестра моя... потому что я не знаю, что со мной делается... все, что во мне от матери, точно тает... Я чувствую, как рвется моя душа к небу...
- Брат мой... мои глаза заволакивает туман... я едва вижу этот свет, столь яркий еще недавно...
- Сестра моя... я вижу все в каком-то неясном тумане... и озеро... и лес... Силы покидают меня...
- Брат мой... да благословен будет Бог... приближается минута вечного успокоения.
- Да... сестра... приближается блаженство вечного сна... он охватывает меня...
- О счастье! Брат мой... я умираю...
- Сестра!.. Очи мои смыкаются... Мы прощены... прощены...
- О брат мой!.. Да распространится это дивное искупление на всех... кто страждет на земле...
- Умри... в мире... сестра... Заря... великого дня настала... солнце встает... видишь?
- О, да будет благословен Господь!..
- Да будет благословен Господь!
И в ту минуту, когда навеки замолкли эти два голоса, взошло сияющее солнце и ослепительным светом залило всю равнину.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

75 Re: Агасфер.Том 3. в Пн Янв 09, 2012 3:20 am

Knyaginya

Звание
avatar
Звание
Вверх страницы Вниз страницы
3. ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Наша задача выполнена, наш труд закончен.
Мы знаем, насколько он неполон и несовершенен.
Мы знаем, чего ему не достает в отношении стиля, концепции и фабулы. Но мы считаем себя вправе назвать этот труд честным, добросовестным и искренним.
Пока это сочинение печаталось, его осыпали несправедливыми, злобными и беспощадными упреками. Но много встретил он и честной, хотя и строгой критики, подчас очень страстной, но, во всяком случае, чистой. Злобные, ненавистные, несправедливые, беспощадные нападки смешили нас, и именно вследствие того - мы должны признаться в этом со всей скромностью - что они обрушивались с высоты епископских кафедр в виде посланий, направленных против нас. Эти шутовские анафемы и потешные проклятия, которыми осыпали нас свыше года, были слишком смешны, чтобы быть страшными. Это была просто забавная высокая комедия клерикальных нравов.
Мы от души наслаждались этой комедией и должны поблагодарить за нее тех, кто, по примеру божественного Мольера, были и авторами, и актерами.
Что касается критики, как бы горька и страстна она ни была, мы тем более ей рады, что не раз пользовались ее указаниями в том, что касается литературной части труда. Быть может, такое наше отношение к суждению этих зрелых и опытных умов, далеко нам не симпатизировавших и не сочувствовавших, даже рассердило и разгневало их. Мы весьма об этом сожалеем, потому что извлекли пользу из их критики; но мы всегда невольно становимся неприятны тем, кто оказал нам услугу... даже если он рассчитывал причинить неприятность.
А теперь несколько слов относительно других обвинений, гораздо более серьезных.
Нас обвиняли в возбуждении страстей общества против всех членов ордена Иисуса.
Вот мой ответ:
- Теперь уже неоспоримо и несомненно доказано всесторонним анализом текстов от Паскаля до наших дней, что в теологических сочинениях самых влиятельных членов этого общества находится прощение или оправдание: _воровству, прелюбодеянию, насилию, убийству_. Доказано также, какие безнравственные, непристойные книги, написанные преподобными отцами ордена Иисуса, вручаются молодым семинаристам. Этот факт доказан и установлен тщательным просмотром текстов и, кроме того, был торжественно утвержден в речи, полной возвышенного ума, великодушного и сосредоточенного красноречия, адвоката Дюпати во время процесса ученого и уважаемого г-на Буша из Страсбурга.
Мы вывели в своем труде только тех членов этого общества, которые вполне проникнуты отвратительными правилами их _теологических классиков_ и действующих по букве и духу этих омерзительных книг, являющихся для них катехизисом. Мы только воплотили в образах живых людей эти отвратительные доктрины; не более, не менее.
Разве мы говорили, что всем членам общества Иисуса присущи дерзкая смелость и злорадство, что все хотят использовать опасное оружие, заключенное в мрачных архивах ордена? Никогда! Мы нападали на ненавистный дух _устава_ общества Иисуса, на книги теологов-классиков.
Нужно ли прибавлять, что если папы, короли, народы, и так недавно еще сама Франция, выносили позорный приговор доктринам этого общества, изгоняя его членов из своих стран, распуская конгрегации, то мы только представили в новых формах идеи и факты, давно известные обществу.
Кончив с этим, перейдем к дальнейшему.
Нас также упрекали, что мы разжигаем ненависть бедняков против богачей и возбуждаем зависть, которую порождает у обездоленного зрелище богатства и блеска.
На это мы ответим, что, напротив, мы пытались в образе Адриенны де Кардовилль воплотить ту часть аристократии, титулованную и богатую, которая, как по благородному и великодушному порыву, так и на основании прошлого и в предвидении будущего, протягивает, или должна была бы протягивать, братскую благодетельную руку всем тем, кто страдает и умеет сохранить честность и достоинство среди нищеты и труда. Можно ли сказать, что человек сеет семена раздора между богатым и бедным, когда он показывает Адриенну де Кардовилль, прекрасную и богатую аристократку, обращающуюся с Горбуньей, бедной, несчастной работницей, как с сестрой, и называющую ее этим именем?
Значит ли возбуждать рабочего против хозяина, показывая господина Гарди, закладывающего фундамент для общежития?
Напротив, мы пытались связать, сблизить два класса общества, стоящие уже на разных концах социальной лестницы, три года тому назад мы написали:
- _Если б богатые знали!!!_
Мы говорили и повторяем, что много существует ужасной нищеты, что народные массы, доселе спокойные, покорные и терпеливые, но все более и более сознающие свои права, желают, чтобы те, кто ими управляет, занялись улучшением их жалкого положения, ежедневно ухудшаемого анархией беспощадной конкуренции, царящей в индустрии. Да, мы говорили и повторяем, что честный трудящийся человек _имеет право_ на труд, достаточно хорошо вознаграждаемый.
Позвольте, наконец, в нескольких словах выразить то, что заключается в этой книге:
Мы желали доказать ужасную скудость заработной платы женщин и страшные последствия этой скудости.
Мы протестовали против легкости, с какой можно заключить человека в сумасшедший дом.
Мы требовали, чтобы рабочий также имел возможность _освобождения под залог_, потому что взнос 500 франков за право освобождения от предварительного заключения представляет для него сумму недоступную, а свобода ему нужнее, чем кому-либо, дабы прокормить семью своим трудом, чем он не может заниматься в тюрьме. Мы указали на сумму _от 60 до 80 франков_, представляющую собою среднюю цифру месячного заработка.
Наконец, мы надеемся, что доказали, что, даже несмотря на современную заработную плату, практическая организация общежитии рабочих представляет огромную выгоду для рабочих классов благодаря принципу ассоциации и совместного проживания.
И пусть это не считают утопией: мы доказали цифрами, что _спекулятор_ даже нажил бы на этом пять процентов на сто, занявшись устройством общежитий, как мы их описали.
Мы имели при этом в виду богатую городскую мэрию Парижа, которая могла бы таким образом использовать свои капиталы, устраивая в каждом квартале по одному такому образцовому дому. Надежда попасть туда за скромную сумму вызвала бы среди рабочих классов похвальное соревнование, и в этих примерах они познали бы первые и плодотворные основы ассоциации.
А теперь - последнее слово, чтобы выразить нашу благодарность всем нашим известным и неизвестным друзьям, симпатии и благосклонность которых поощряли нас и являлись громадной поддержкой для нас в этом долгом труде...
Еще одно слово вечной благодарности нашим друзьям в Бельгии и Швейцарии, давшим нам открытые доказательства своего расположения, что было для нас самой сладкой наградой и чем мы будем вечно гордиться.
 •Открыть подпись



Сказать «люблю», не стоит ничего, но прежде чем промолвить это слово, не раз спроси у сердца своего: «На всю ли жизнь оно любить готово?!
Посмотреть профиль

Спонсируемый контент


Вверх страницы Вниз страницы

Предыдущая тема Следующая тема Вернуться к началу  Сообщение [Страница 3 из 3]

На страницу : Предыдущий  1, 2, 3

Количество введённых символов

Права доступа к этому форуму:
Вы не можете отвечать на сообщения


Вверх страницы
Вниз страницы


         

Создать форум | © PunBB | Бесплатный форум поддержки | Сообщить о нарушении | Создать блог